Книга Чужак и не его Сновидица, страница 122 – Рина Белая

Теперь мне казалось, что я начинаю понимать почему.

Одно дело – признать, что ты делишь границу с другим, пусть и враждебным, государством, где живут такие же смертные люди. И совсем другое – признать существование древнего, пугающе сильного народа, способного выживать во тьме. Народа со своими подземными городами, законами, монетами и силой, которую Морвен, кажется, даже не пытался понять. Возможно, именно поэтому о них предпочитали молчать. Проще было называть их чудовищами, чем объяснять, почему целое королевство столько лет не могло справиться с теми, кого само же считало остатками исчезающего народа.

А потом появились световые башни, и все изменилось. Морвен наконец получил то, чего у него прежде не было: способ сдерживать неназванных.

Но зачем им вообще нужен Морвен?

На этот вопрос у меня не было ответа.

Я допила чай, поднялась из-за стола и отнесла поднос к длинной стойке у стены. Затем вышла из трапезной во двор и, плотнее закутавшись в плащ, направилась к Крылу Сновидцев.

В северо-восточной башне, как всегда, было тихо. Длинный коридор тянулся вперед между рядами закрытых дверей, и только глухое эхо шагов сопровождало меня до самой комнаты наблюдения. Я толкнула дверь и едва переступила порог, как профессор Бриона, сидевшая в глубоком кресле у стены, подняла на меня взгляд.

— Мирена. Магистр Дорн хотел тебя видеть.

Я почти сумела удержать лицо спокойным – только коротко кивнула в ответ. Потом быстро скользнула взглядом по группе сновидцев, собравшихся вокруг циновок и свечей, развернулась и молча вышла обратно в коридор.

При всей моей нелюбви к Дорну, бывать в его кабинете мне все же нравилось. Отсюда открывался лучший вид на море во всей северо-восточной части. Высокие стрельчатые окна выходили прямо к скалам, и можно было видеть, как внизу темная вода разбивается о камни, оставляя на них белую рваную пену. Иногда казалось, что башня висит прямо над краем мира, а за стеклом нет ни Обители, ни занятий, ни чужих вопросов – только море, ветер и тяжелое серое небо.

Когда я вошла, Дорн раскладывал на столе какие-то латунные приборы. Услышав шаги, он поднял взгляд и жестом указал на стул напротив.

— Присаживайся, Мира. Как ты себя чувствуешь?

Я осторожно села на край стула и почти сразу прижала ладонь к виску.

— Голова до сих пор тяжелая. Иногда шумит так, будто внутри кто-то бьет молотком по железу. По утрам меня шатает, руки мерзнут даже в тепле, а после лестниц начинает темнеть в глазах. И я все еще плохо сплю.

Последнее было почти правдой.

Я очень надеялась, что этого окажется достаточно, чтобы хотя бы на время отбить у магистра желание снова устраивать свои испытания.

Он внимательно посмотрел на меня поверх очков. Слишком внимательно. Так лекари смотрят на больных, пытаясь понять, стоит ли еще бороться за бедолагу.

— Обмороков больше не было?

— Нет.

Он кивнул, будто именно такого ответа и ждал, и только после этого перевел взгляд на пустое место передо мной, где должен был лежать сонник.

— Где твой сонник?

— Оставила в келье, – я тут же виновато склонила голову. – Простите, магистр, я тут подумала… там все равно одни записи о погоде. Может, мне стоит прекратить это делать?

Дорн отложил в сторону циркуль-измеритель. Латунь тихо звякнула о дерево стола.