Книга Граф в моей постели, страница 44 – Нина Венс

— Это не охрана, — возмутился Глеб. — Это издевательство над профессией.

Ружичка впервые посмотрел на него с уважением.

Я заметила, что у часов над дверью маятник идёт в обратную сторону. Внутри корпуса стояла свежая деревянная вставка, окрашенная под старую. Та же манера подделки, что в нашей книге: аккуратная снаружи, торопливая изнутри.

Адриан предложил снять часы. Ружичка объяснил, что они привязаны к сейфу. Разрушить их означало уничтожить ведомость.

Ружичка предложил начать с простых часов на столе. Пока мы сверяли показания, из настенного корпуса выскочила кукушка и объявила полдень человеческим голосом. Часовщик раздражённо щёлкнул языком. Это была очередная шутка Бюро: птицу заставили повторять рекламные обещания.

Адриан попробовал закрыть дверцу, но кукушка успела сообщить ему, что счастье доступно каждому при своевременной оплате. Граф посмотрел на неё с неподдельным отвращением. Я закрыла дверцу полоской бумаги. Никакой победы над механизмом это не давало, зато позволило спокойно думать.

Внутри ложной вставки обнаружились следы того же красителя, что на манжете Бреннера. Ружичка не удивился. Оценщик регулярно приносил неисправные вещи и каждый раз убеждал мастера, что хороший специалист обязан справиться. Чужую ловушку он называл проверкой профессионального достоинства.

Я попросила часовщика записать это рядом с датами доставок. Он впервые перестал оправдываться за задержку. Оказалось, признать искусственно устроенную невозможность иногда труднее, чем разобрать самый сложный механизм.

Тогда мы сели работать. Глеб записывал показания, граф подавал инструменты, а я осторожно исследовала новую вставку. Под ней обнаружился маленький диск с печатью Бюро. Он возвращал стрелку назад ровно перед нужным часом.

Мы вынули диск. Впервые за много месяцев часы дружно пробили четыре. Ружичка заплакал от облегчения и тут же рассердился на себя за то, что пропустил один удар.

В сейфе лежала ведомость, а поверх неё — бутерброд в бумаге. Ружичка объяснил, что однажды рассчитывал быстро закончить работу. С тех пор он не обедал без чувства профессионального унижения.

Ведомость оказалась исписана разными почерками. Где-то строки вели уверенно, где-то нажим становился таким слабым, словно человек засыпал над столом. Последняя запись касалась женщины по имени Ева Ланская. Глеб провёл по буквам пальцем и остановился. Под фамилией стояло: «Передана в городской реестр. Хранительница плана».

Ева была жива. Теперь у нас имелось не только упрямое братское убеждение, но и след, который можно было показать другим. Я достала лупу. В строке о нашем годе согласие значилось полученным, однако чернила лежали поверх защитного слоя. Их нанесли после заверения страницы. Рядом была подпись свидетеля: Изабелла де Монтре.

Адриан ничего не сказал. Он лишь отодвинул от себя книгу и посмотрел в окно. Это молчание оказалось тяжелее вспышки гнева. Изабелла помогала нам, спасала нас и снова появлялась в том месте, где начиналась чужая власть над нашей жизнью.

Ружичка предложил составить письменное заключение. Подделка согласия могла отменить взыскание, но её следовало предъявить перед колоколом городского реестра — единственным механизмом, который сверял все три записи.