Книга Запретная алхимия, страница 18 – Стейси Макьюэн

Патрик поднял флакон, который взял ранее. На его пробке была красная восковая печать, едва покрывавшая горлышко. Я подумала о тех детях, которых видела в зале, откупоривавших свои флаконы идиума без восковых печатей. Каждого из них называли ремесленником.

«Мы набрали почти всех нужных детей-искусников на этот год».

— Что это значит? – спросила я снова, и мои слова сочились отчаянием. Желудок сжался. Зажигалка погасла. – Патрик… что это значит?

Где-то внутри меня все туже и туже закручивался некий винт.

Нижняя губа Нины дрогнула.

«Надо валить, – подумал Патрик. – Пока они не вернулись».

Но ноги словно приросли к земле, он не мог сделать ни шагу. Мысли лихорадочно метались, цепляясь за ящики на полках, словно пытаясь выцарапать из дерева хоть какой-то ответ.

— Что это значит? – снова и снова шептала Нина, будто молитву.

Эти слова отдавались гулким эхом и в его голове.

«Я не знаю, что это значит».

Он не мог уйти. Не мог, пока не поймет, в чем тут дело.

Патрик опустил три ящика на пол, мысленно проклиная себя за поднятый шум. Он поддел крышки и поморщился от протестующего скрипа дерева. Чиркнув колесиком отцовской зажигалки, он высек искру, и пламя вспыхнуло на уровне его колен.

В двух ящиках оказалось по двадцать четыре флакона, все закупорены пробками, но без восковых печатей. В третьем, поменьше, флаконов было всего двенадцать, и горлышко каждого было небрежно залито тонким слоем красного воска – тот, кто их запечатывал, явно не слишком заботился об аккуратности.

Патрик вытащил один из флаконов и без труда сковырнул воск. Без этой печати флаконы ничем не отличались друг от друга.

Внутри каждого поблескивала чернильная жидкость.

— Они помечены, – выдохнула Нина. – Они помечены для искусников. Для тех… для тех, кого они уже выбрали.

Кровь забурлила в жилах, и Патрик понял, что не может вымолвить ни слова. В голове набатом гудели ядовитые слова, которые он слышал с самого детства, – бесконечная череда проклятий в адрес правительства искусников. Каждое бранное слово, брошенное по пьяни или на трезвую голову, – все они теперь слились в один оглушительный поток.

Его перекосило от ярости. Рука дрогнула, готовая раздавить флакон.

Но пока Патрик сгорал в пламени ярости, Нина, казалось, угасала.

— Значит, у меня никогда и не было шанса? – Ее голос был едва слышен. – Никогда не было шанса.

В глазах Нины заблестели слезы. Бант в ее волосах съехал еще ниже.

Сам того не осознавая, не успев даже подумать, он обнял ее за плечи и притянул к себе. И пусть она считала его глупым и безрассудным, но все же уткнулась лбом ему в грудь и вцепилась обеими руками в рубашку у него на спине.

Он почувствовал сквозь ткань ее теплое дыхание и вздрогнул. И поймал себя на том, что почему-то не хочет ее отпускать.

— Нам нужно уходить, Нина.

— Я знаю.

— Прямо сейчас.

— Знаю.

Но прежде чем они поднялись по лестнице, выбрались через люк в коридор, а оттуда на улицу, во двор, Патрик вытащил четыре флакона идиума и сунул их глубоко в карманы.

Два с восковыми печатями и два – без.

— Скарри, Соммерленд! – разнесся над двором усиленный микрофоном скучающий женский голос.

В карманах моей юбки затаились два разных флакона с кровью Идии. Я крепко сжимала их, пока толпа несла меня к широко распахнутым дверям.