Книга Развод. В одном направлении, страница 36 – Ева Шах

— Боль не очень любит социальные различия, — сказала я. — Просто у богатых у неё больше освещения.

Женщина грустно улыбнулась.

— Вы хорошо сказали.

— Я много практиковалась.

Соня дёрнула меня за рукав:

— Мам, а можно я всё-таки буду Дорина-Лисицкая?

— Можно, — ответила я. — Хотя бы внутренне.

Когда мы вышли из поликлиники, воздух был холодным, но чистым. И у меня внутри тоже вдруг стало как-то чище. Не легче. Но яснее. Мы с детьми действительно были уже в другой конфигурации. Не временной, не «пока взрослые разберутся», а настоящей. И если я хочу, чтобы они не жили внутри моего надлома, значит, я должна сама научиться говорить о новой жизни не как о катастрофе, а как о сложной, но возможной форме существования.

В «Лимоне и Лайме» этот новый ритм неожиданно помогал. Работа дробила боль на нормальные, бытовые куски. Не давала ей расползтись по всему дню.

— Варя, — влетела ко мне Маша с кипой бумаг, — у нас новая мама. Говорит, что её сын «особенный».

— Это в смысле талантливый или в смысле ужасно избалованный? — уточнила я.

— Пока по тону похоже на второе, но не исключаю и третье — что она сама особенная.

Мама оказалась именно из тех, кто произносит слово «гениальный» так часто, что ребёнок начинает выглядеть не человеком, а стартапом на ранней стадии инвестирования.

— Он у меня не такой, как все, — сообщила она, пока её сын с задумчивым видом ковырял ногтем край стола. — Ему скучно с обычными детьми. Я хочу, чтобы вы не просто учили его языку, а развивали лидерство.

Я кивнула с максимально нейтральным лицом.

— Для начала мы обычно развиваем навык здороваться и слышать собеседника, — сказала я. — Лидерство потом.

Глеб, который в этот момент проходил мимо с кружкой чая, поперхнулся смехом.

— И выносить за собой мусор, — добавил он. — Лидеры без этого тоже так себе.

Мама не оценила. Я — очень.

После того как она ушла оформлять договор, я посмотрела на Глеба.

— Вы опасный человек.

— Нет, — сказал он спокойно. — Я просто вижу последствия родительского культа личности ещё до начала занятий.

Глеб вообще разговаривал так, будто одновременно наблюдает, анализирует и очень старается не вмешиваться раньше времени. В нём не было ни липкой доброты, ни мужского желания «спасти», ни этого вечного демонстративного понимания, которым некоторые люди машут перед носом, как скидочной картой в психологический клуб. Он был ровный. Тёплый. И именно это делало его заметным.

Через несколько дней я поняла, что жду разговоров с ним. Не как женщина, которой срочно нужен новый мужчина. Боже упаси. Скорее как человек, которому приятно быть увиденной вне семейной драмы.

Наверное, именно поэтому я так остро почувствовала появление Егора в центре.

Он вошёл без привычного делового ореола. Джинсы, тёмная толстовка, в руках две коробки. Вид у него был одновременно уверенный и слегка смущённый — редкое сочетание для человека, который в обычной жизни проходил сквозь любые двери, как генеральная идея мироздания.

— Добрый день, — сказал он. — Я, кажется, к вам. И к детям. И, возможно, к здравому смыслу.

Маша чуть не уронила маркеры.

— Это он? — прошептала она мне, не отрывая глаз.

— Да, — так же тихо ответила я. — Только веди себя прилично. Он не медведь в контактном зоопарке.

Егор поставил коробки на стойку.