Книга Закрыть гештальт, страница 29 – Анна Шнайдер

Позже я вспоминала это «обещаю» и думала — соврал…

— Не стесняйся, — продолжал он, заглядывая мне в глаза. — Мне всё нравится.

— Сомневаюсь… — пробормотала я, и Гриша мягко улыбнулся. А потом просто без лишних слов взял и положил мою ладонь на свой пах. Я вытаращила глаза, а он засмеялся, заметив это. Тут же наклонился и продолжил целовать.

Я быстро забыла про стеснение. Потому что моя ладонь продолжала лежать там же, куда Прозоров её положил, и я была сосредоточена на изучении его физической реакции. Почти не двигая пальцами, я тем не менее всё чувствовала… и млела от осознания того, что Гриша сказал правду.

Наивная.

Он долго просто целовал меня в губы — и больше ничего. И только когда я, раскрасневшаяся, со сбившимся от ощущений дыханием, чуть осмелела и принялась осторожно гладить Прозорова, он, издав сдавленный и какой-то даже почти безумный стон, стал меня раздевать. Кофту и верх белья стащил почти моментально, а затем лёг ниже и принялся целовать мою грудь.

Не знаю, сколько минут это продолжалось, но когда Гриша запустил ладонь мне в джинсы и медленно провёл пальцами поверх трусиков, я уже почти ничего не соображала и была готова позволить ему всё.

Однако он неожиданно сказал:

— Надо остановиться.

Это прозвучало примерно так же, как если бы в космосе, куда я в этот момент стремительно улетала, вдруг оказалась стена.

— Зачем? — выдохнула я с непониманием. Гриша вытащил руку из моих джинсов, выпрямился, ласково поцеловал меня в губы, при этом положив одну ладонь на мою грудь и осторожно погладил оба острых соска.

— Не хочу торопиться, — пробормотал он что-то непонятное, зачем-то отводя взгляд. И добавил то, что было мне более понятно: — И презиков нет.

— Да, без презиков нельзя, — согласилась я, улыбнувшись. Гриша засмеялся, а затем поцеловал меня в нос.

У него тогда была возможность выиграть, это действительно так. И позже, когда я узнала про спор, подумала, что просто была отвратительна Прозорову. Что он меня не хотел. И тщательно отметала от себя воспоминания о том, насколько он был возбуждён.

Однако теперь эти воспоминания догнали меня и начали пинать от души, пытаясь доказать, что слова Гриши о его чувстве ко мне могут быть правдивыми.

Григорий

Конечно, Инна не верила. Но Прозоров знал, что сейчас он должен доказать ей свою правоту. Именно сейчас — иначе никак. И в таком случае это всё изменит.

— Я просто была неприятна тебе, — безапелляционно заявила Инна. — И поэтому ты остановился.

— Тебе самой не смешно? Когда человек неприятен, не возбуждаешься.

— Может, ты извращенец.

— А похож?

Она молчала, поджав губы — упрямая, прекрасная, сомневающаяся… Однако Гриша чувствовал, что Инна колеблется, и продолжил:

— Я тогда остановился, потому что мне не хотелось выигрывать спор. Пока ты была не в курсе моей договорённости с Синеоковой, всё, что я делал, словно записывалось на счёт. Я понимал, что мне нужно признаться, разрубить этот гордиев узел, но не решался. Единственное, что я тогда смог — прекратить тебя соблазнять.

Инна по-прежнему молчала, но щёки её слегка порозовели, и взгляд заметался по комнате, словно в панике.

— Ты мне нравилась. Я тебя хотел. Но при этом не желал выигрывать спор — и хорошо, что не выиграл, иначе никогда не смог бы себя простить.