Книга Шпионское грузило, страница 163 – Лен Дейтон

— Могу я привести заключенного?

— Приведите.

Когда ввели Вернера Фолькмана, у него было растерянное выражение лица. Скованные наручниками руки он держал за спиной; на нем была потертая кожаная куртка со следами белой краски. Волосы у него были непричесаны, и на щеках — давняя щетина.

— Вы узнаете меня, Вернер?

— Конечно, я узнаю вас, фрау Сэмсон. — Теперь он был зол и мрачен.

— Я доставлю вас в свой кабинет на Карл-Либкнехтштрассе. Мне не понадобится вооруженный полицейский, чтобы держать вас под наблюдением?

— Я не собираюсь бежать, если вы это имеете в виду.

— Вам говорили, в чем вы обвиняетесь?

— Я требую адвоката, адвоката с Запада.

— Глупо просить об этом, Вернер.

— Почему же?

Было просто из ряда вон, что Вернер, немец, который регулярно бывал здесь, ничего не понимал. Что ж, может, лучший способ начать общение с ним — это дать ему понять, с чем он столкнулся.

— Это ГДР, Вернер, и сейчас 1984 год. Мы живем при социалистической системе. И народ…

— Правительство.

— Народ, — повторила она, — контролирует не только политику и экономику, но и суды, адвокатов и судей. Под контролем пресса, молодежные организации, союзы и женские ассоциации, и даже шахматные клубы и общества рыболовов. И привилегии писать книги, собирать марки, петь в опере, а также работать на токарном станке — в сущности право на работу — могут быть отменены в любой момент.

— То есть не думайте и требовать адвоката с Запада.

— То есть не думайте и требовать адвоката с Запада, — согласилась Фиона. — Вы будете сидеть на заднем сиденье. Наручники снять с вас я не могу. У меня даже нет ключа. Таковы правила.

— Могу я помыться и побриться?

— По прибытии на место. У вас есть тут какие-то личные вещи?

Вернер, пожав плечами, не ответил.

— Поехали.

— Почему именно вы? — спросил Вернер, когда они спустились и по мощеному двору подошли к ее «вартбургу».

— МасЫройЕк, — сказала Фиона. Слово означало переговоры под угрозой насилия и было свойственно только немецкому языку.

Никто из давно скончавшихся отцов города, которые когда-то определяли его границы, не мог и представить себе, что когда-то Берлин постигнет такая судьба и он будет насильственно разделен. Лихтенраде, где станция подземки подходила к вокзалу и где Моцарт, Бетховен и Брамс были названиями улиц, утыкавшихся в Стену, представляли собой препятствия, которые предстояло огибать Фионе, возвращаясь в свой кабинет в центральном Берлине.

Привычный путь к главной трассе вел через Махлов, но Фиона решила воспользоваться боковыми улочками, которые могли сэкономить ей несколько минут на дорогу, если не учитывать, что, проехав Махлов, она свернула в небольшой сонный район за Цеттеном. Окруженная с трех сторон Стеной, широкая, обсаженная деревьями дорога была пуста, и вокруг стояла тишина.

— Вернер, — сказала Фиона, остановив машину под сенью деревьев небольшого городского парка и выключив мотор. Она повернулась взглянуть на него. — Вы всего лишь карта в игре в покер. И я не сомневаюсь, что вы это понимаете.

— И что же происходит с отдельной картой в покере? — спросил Вернер.

— В лучшем случае в конце игры вас засовывают в колоду и откладывают в сторону до другого дня.

— Так ли это плохо?

— Через несколько дней вы вернетесь на Запад. Я вам это гарантирую. — По улице очень медленно ехала машина. Миновав их, она остановилась в сотне ярдов впереди. И Вернер и Фиона молчали. Машина снялась с места, словно собираясь сделать крутой поворот, но, остановившись на полпути, подала назад. Наконец она проехала мимо них и развернулась, чтобы следовать по знаку, указывавшему направление на Зеелов. — Машина автомобильной школы, — сказала Фиона.