Книга Я тебя отвоюю, страница 155 – Мария Акулова

Ему было сложно осознавать себя в новой реальности, но… Он делал все, чтобы эти сложности оставались глубоко внутри. А Даше и родным он улыбался. Наотрез отказывался говорить, но приноровился пользоваться телефоном. Не отлынивал и не ленился. Не отчаивался или просто не показывал этого.

Миле почему-то казалось (а может просто по романтичному хотелось верить), что он делает это ради нее — Даши. Так же, как она все готова сделать ради него. И с сожалением каждый раз Мила отмечала, что ответ на интересующий вопрос если и получит, то точно не она.

— Спасибо большое, — Даша проводила медсестру взглядом. Дождалась, пока дверь в палату будет закрытой, потом опустила взгляд на их руки, скользнула большим пальцем по обороту его ладони, другим — тоже большим — провела уже по своей щеке, смахивая моментально набежавшие слезы. Пока спит — еще можно себе позволить такую слабость, а как проснется — нет. Ни за что. Он должен видеть только энтузиазм и веру. Никакого страха. Никакой боли. Никакой грусти.

Даша не знала, почему она почти сразу приняла именно это как истину в последней инстанции, но изо всех сил старалась ей следовать.

Страшнее смерти было дать ему понять, что ей сложно, что иногда и ее колени подкашиваются, как однажды подкосились его. Он не должен был видеть в ее взгляде ни намека на жалость. Ни грамма сомнений.

И вроде бы установки были такими простыми, а в реальности… Даша никому не пожелала бы той реальности, в которой оказались они со Стасом. В худших мыслях тот день не оборачивался такой катастрофой. В самых страшных кошмарах Стас не доставался Даше такой ценой.

Только поймав смысл своей жизни в свободном полете, понимаешь, что такое настоящий страх. А еще… Ты ведь даже не имеешь права сказать ему, что он обязан выкарабкаться, потому что ты без него уже просто не сможешь. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Потому что это далеко не всегда зависит от нас. И от него тоже зависит не всегда.

Но точно было одно: уйдет он — уйдет и она. Даша как-то разом поняла это, четче некуда. Но ему хоть как-то показать это права не имела. Ни на что не имела, только… Любить и действовать.

Во сне у него было спокойное лицо. Такое же, как всегда. Без тогда так испугавшей лицевой инсультной асимметрии. На висках и челке — привычная легкая проседь. Которая и раньше-то заставляла сердце сжаться, а теперь… Только теперь у Даши, да у всех вокруг, появилась хотя бы призрачная возможность понять, насколько все это было сложно для него.

Тридцатилетних не догоняет инсульты, если только… Что-то не становится последней каплей. Для Стаса последней каплей стала новость о беременности Дины. Настоящей или мнимой они пока так и не узнали. Дина пропала с радаров… И слава богу. Сам Стас об этом не спрашивал, а заводить разговор первой Даша не стала бы. Так же, как о подвешенном на какое-то время разводе.

То, что стало причиной катастрофы, вдруг утратило то самое — невероятное — значение, когда эта катастрофа случилась.

Даша долго смотрела на Стаса.

Она знала, когда делаешь так, рано или поздно начинает казаться, что он откроет глаза с минуты на минуту, улыбнется, рывком сядет в кровати, потянется к ее носу, щелкнет по нему, подмигнет, спросит: «чей носик?».

Но, к сожалению, такие размышления всегда заканчивались для Даши пониманием — нет. Пока нет. Чтобы самые простые вещи, которые раньше воспринимались, как данность, снова ею стали, им придется много работать.