Книга Иду на свет, страница 31 – Мария Акулова

— Ты у неё первым был, да?

Но Санта тоже иногда умеет читать между строк. Спрашивает, не боясь, что вопрос прозвучит глупо. По тому, что Данила молчит и смотрит в сторону, понятно, что попала.

— Я вас не сравниваю, Сант. И ты глупостей не делай, хорошо? Рита торговалась со мной «первенством», я просто не особо-то понимал тогда. Она себя подороже продавала. Это была её инвестиция. Я её не отработал так быстро, как должен был. И в этом тоже был обвинен… — Данила усмехнулся, Санте стало гаже за него. — Но это другая история… Я об этом не хочу.

Реагируя на слова — закивала. Сейчас бы что он ни скажи — она всему кивнула бы. Потому что не подозревала, насколько его однажды ранили. Не подумала бы. И не простила бы обидчиков.

И пусть у неё в голове крутился ещё миллион и один вопрос, следующий задает Данила:

— Можно правду за правду?

Их глаза встретились. Данила смотрел с легким прищуром. Санта — открыто. Кивнула аккуратно. В качестве благодарности получила улыбку…

— Как ты с братьями познакомилась, Сант? Расскажешь?

И абсолютно неожиданный вопрос, который заставил замереть.

* * *

Сходу ответить у Санты не получилось бы. Да и не сходу… Не то, чтобы приятно.

И это грустно.

Потому что кровь вроде как не водица, а у них…

Она никогда не чувствовала тяги к братьям. Она уважала любовь отца к ним, но сама любовью не прониклась.

Всю жизнь немножечко боялась. Знала, что они относятся к ней не как к ровне. Не по братски. Знала, что на них ей нельзя ни положиться, ни понадеяться.

Они были друг для друга чужими. Санта их опасалась. Ждала подвоха. Не могла расслабиться и плыть.

Когда отец умер, оказалось, что не зря. «Старшая» семья отца обнажила зубы и впилась прямёхонько в и без того раненную плоть «младшей». И даже когда, казалось бы, делить им больше нечего — Санта продолжала бояться остроты этих зубов. Они никогда не простят ей рождения, а её матери — отцовскую любовь. И ей нет никакого дела, кто и в какой степени в этом виноват. Важен результат: друг другу они не просто чужие — друг другу они единокровные, но враги. И это так странно, ведь к маленькому Даниле кровь её ой как тянет. В её голове четче некуда сидит понимание: они — веточки одного дерева.

А по мнению «братьев» — прививки, которые надо изжить, а не дать срастись со стволом. Только «старшие» Щетинские не понимают, что ствол — не они.

— Мы не знакомились, — Санта произнесла, пожимая плечами.

Смотрела при этом не в лицо Данилы, а на его грудь.

Замолкла, вздохнула. Дальше — подняла глаза уже на него.

— Я всегда знала, что они есть. Не помню, чтобы со мной кто-то специально говорил и что-то объяснял. Было данностью, что у папы есть сыновья. Они с нами не жили. На ночь никогда не оставались. Первая папина жена, она…

Санта замялась. Слово, которое крутилось на языке, не могла позволить себе из уважения к памяти отца, а другое подобрать — сложно.

— Она очень следила, чтобы папа не злоупотреблял своими родительскими правами…

— Она его шантажировала свиданиями?

Но Данила — привычно проницательный. Да и жизнь живет, понимает, что да как…

И пусть первым порывом было мотнуть головой, Санта снова пожала плечами и вздохнула.

Потому что тогда сама этого всего не понимала, не замечала, не фиксировала. Была ребенком. Причем счастливым, любимым, обласканным. Жила в идеальном мире, не подозревая, как дорого этот мир обходится её отцу и отчасти матери.