Книга Договор на одну ночь, страница 59 – Мария Акулова

— Ишь ты, нашлась... Будет мне рассказывать, как я кому должен в глаза смотреть? А ты как в глаза-то смотреть собираешься? Приходишь ко мне, чушь несешь. Поступать она будет! На певицу! Ты думаешь, этой новости хотя бы один приличный человек порадовался бы?!

Дядя отставляет недопитую рюмку. Жидкость расплескивается по столу.

Он и сам тоже встает. Упирается кулаками в стол и нависает. Пространства сразу становится мало. По телу бегает дрожь.

Я с детства привыкла отступать и сдаваться. Подчиняться. Принимать. Но у всего есть пределы и границы. Этого я принять не могу.

А он давит. Давит-давит-давит взглядом, в котором я по-крупицам так тщательно собирала любовь.

— Я на смертном одре своей матери, Еленика, твоей бабушки, если ты забыла, пообещал, что не брошу тебя и воспитаю человеком. Она хотела, чтобы её внучка прожила жизнь добропорядочной гречанки. До-бро-по-ря-доч-ной. Гречанки, Лена. Услышала? А не цулы (прим. автора: грубое греческое обозначение шлюхи).

В первый раз, когда дядя назвал меня так, это разбило сердце. Теперь сердце разбито куда более страшными вещами.

— Это не ваше дело, цулой я стану или не цулой.

— А чье? Чью ты фамилию носишь, Лена? Забыла? Мою. – Тейе Димитрий указывает пальцем себе в грудь. Я тоже машинально смотрю туда, где бъется безразличное ко мне сердце. Как бы я ни оправдывала его и не пыталась понять, сейчас мне ясно одно: между моим благополучием и собственным тщеславием он выбирает второе. Мое слово для него пыль. Мои чувства – тоже. Я была и есть для него обуза. Он не проникся ко мне. Не захотел рассмотреть человека. – И вот пока ты носишь мою фамилию – будешь меня слушать.

— Не буду. – Я выдыхаю отказ очень просто. Мои глаза снова поднимаются к мужскому лицу.

Губы дяди изгибаются в улыбке. Он знает, что за эти пятнадцать лет переломил меня под себя именно так, как хотел. Я только сейчас наконец-то понимаю, насколько страшно тянуться за любовью к тем, кто тебя окружает. Ты привязываешься. Отдаешься. А потом…

— Вы же знаете, что он пытался меня изнасиловать... – То ли спрашиваю, то ли утверждаю только сейчас. По плотно сжавшимся мужским губам делаю вывод: знает, конечно. Господин депутат не смолчал бы. Он – смелый. Не то, что я. – Вы говорили, что вам поступали предложения от посетителей Кали Нихта. Что вы защищали меня от них. Но, получается, вопрос был исключительно в сумме и национальности? Когда предлагают Мелосы – вы не прочь меня продать как цулу?

Мои слова приводят дядю в бешенство. Рушат стройные представления о собственном благородстве. Он даже глубоко внутри запретил себе сомневаться, что исполняет волю бабушки. Заботится обо мне. Опекает.

Хотя по факту жестоко продает!

— А об этом мы с тобой ещё отдельно поговорим, Лена. Это ты впутала в наши, греческие, дела, чужака. – Дядя Димитрий как истинный асс переворачивает реальность с ног на голову, виня меня в несуществующих промахах.

Дыхание сбивается из-за боли и возмущения. Глаза мокнут из-за вопиющей несправедливости всего происходящего.

— Вас волнует только это? Не то, что он мог со мной сделать? А только то, что я посмела пожаловаться?

— Георгиос объяснился со мной. Попросил прощения. Я ему сказал, что если девушка нравится – за ней надо ухаживать. О ней надо заботиться. И что мы видим? Парень внял мудрому совету. А ты?