Книга Моя тюрчанка, страница 38 – Степан Сказин

Сердце мое заныло. Мне хотелось, чтобы сегодняшний день был вычеркнут из нашей с Ширин жизни. Чтобы сейчас было утро, чтобы мы открыли глаза у себя дома, в теплой постельке. Прежде чем идти на кухню пить кофе, мы бы еще понежились под одеялом. Не поехали никуда бы, не вспоминали бы Бахрома – а до вечера крутили бы фильмы всех жанров. Хорошо было бы еще получать за это зарплату.

Но – увы. Реальностью был надоедливый белый снег, валящий с черного неба. Узлочка с кривыми домиками и покосившимся заборами, погруженная во мрак. Тоскливый лай псины, которая так и не показывалась нам на глаза. А еще – отчаяние и боль, кромсавшие нам души тупыми ржавыми ножницами. Не будь я стихийный материалист, я бы запрокинул голову, уставил бы глаза в небеса и заорал бы, не боясь надорвать голосовые связки: «Ну что, Иегова, Аллах, Брахма? Или как там тебя, бородатая скотина?.. Ты наблюдаешь за нами и забавляешься, да?.. С какой стати ты вообще допустил под луной столько страданий?.. Тебе мало было приготовить ад, куда попадают за съеденную в пост котлету. Ты пытаешь людей и пока они еще живут на Земле!».

Но я знал: бог не ответит. Если он вдруг и существует – он слишком далеко от нас. За миллиарды и триллионы световых лет. И вряд ли его интересует возня обезьяньих потомков на одной из сотен тысяч обитаемых планет. Вот только эта возня – вся наша жизнь. Пусть и не стоящая ничего в космических масштабах. Я не стал изрыгать громовые богохульства, а тихо сказал Ширин, взяв свою девочку за руку:

— Бахром не ответит. Он на совещании. Поехали домой.

Я хотел бы еще и прибавить, что завтра мы обязательно наберем Бахрома. Он извинится и продиктует правильный адрес, на котором нас все еще будут ждать. Но моей сладенькой лжи помешал забивший горло ком. Я сам не верил в утешительные сказки, которыми собирался взбодрить любимую. Моя милая взвилась, как от удара плетью.

— Нет!.. Нет!.. Нет!.. – Ширин вырвала запястье из моих пальцев. – Я не поеду домой!.. Если хочешь – сам езжай. Спрячь голову и лапы в панцирь, как черепаха!.. А я останусь. Я буду ждать сообщение от Бахрома, хоть бы мне и пришлось торчать здесь до утра!.. Мне нужна работа, ты понимаешь?.. Я не хочу, чтобы жандармы взяли меня за шкирку и депортировали на родину – к матери, отцу и к старому грязному прыщавому ишану!.. И нелегалкой я быть не согласна… Дрожать при мысли, что соседи по лестничной клетке донесут на меня в миграционную полицию?.. За версту обходить любого человека в форме?.. Нет!.. Нет!.. Нет!.. Лучше не трогай меня: я останусь здесь, пока Бахром не напишет или не позвонит. Я хватаюсь и за призрачный шанс!.. Но тебе этого не понять!.. Ты езжай, езжай домой. Погрей там свои кости. Пусть хотя бы один из нас проведет сегодняшнюю ночь, как и положено, в постели!..

Моя красавица упала на колени и разрыдалась. Каждое слово, каждая слезинка любимой девушки были для меня как скользящий удар острого, точно бритва, меча – оставляющего незаживающую рану на моем сердце.

Я застыл деревянным идолом и уставил немигающий взгляд на мою девочку. А она не прекращала плакать, мотала головой и колотила руками по асфальту. Я испугался: не повредился ли рассудок Ширин?.. Неужели моя милая не понимает, что ночь напролет ждать сообщения или звонка от Бахрома – это не более продуктивное занятие, чем в пустыне Сахаре караулить дождь?.. А какие резкие слова моя девочка швырнула мне в лицо!.. «Сам езжай», «спрячь голову в панцирь», «погрей кости» – никогда прежде я такого от любимой не слышал. Мне было мучительно больно от того, что Ширин считает, будто я и впрямь могу уехать. Бросить ее под медленно падающим снегом одну, захлебывающуюся слезами.