Книга Моя тюрчанка, страница 191 – Степан Сказин

А для моей Ширин депортация была бы хуже смерти. В Западном Туркестане местные мамлюки-полицаи доставили бы мою девочку к самому порогу отчего дома – под власть жадных бессердечных родителей, которые, подкупленные щедрым калымом, сами бы расстелили брачное ложе красавице-дочери и жирному губастому ишану с волосатыми, как у тарантула, лапами.

Так что нам надо благодарить вращающийся круг небес уже за то, что болезнь настигла мою девочку не в коммуналке на двадцать мигрантов, а в относительном комфорте моей квартиры. Я не мог пригласить доктора, но я заботился о своей милой, как лучшая на свете сиделка. Я поил ее лекарствами, рекомендованными аптечным фармацевтом. Пытался развлечь чтением «Шахнаме» и «Тысяча и одной ночи». Поправлял подушку у любимой под головой. Когда Ширин бил озноб, накрывал мою девочку вторым одеялом.

Что еще я сделал для моей милой?..

А вот что. Я дал ей возможность более или менее спокойно искать официальную работу. Нас кусает за пятки только указанная в визе дата – «виза действительна до…». Тогда как большинство мигрантов подгоняют банальное недоедание и необходимость платить за жилой угол. Страх остаться без лапши быстрого приготовления и без крыши над головой заставляет мигранта цепляться за первую подвернувшуюся работу, лишь бы деньги платили. Ясно, что эта работа – без оформления, без продления визы, с черной зарплатой. Так естественное стремление пить и есть и ночевать не на вокзале (откуда полицаи, к слову, прогоняют бомжей электрошокерами и резиновыми дубинками) подталкивает мигранта к превращению в нелегала.

Моей же девочке нечего бояться остаться на улице, получив пинок от жестокого квартирохозяина: моя двухкомнатная «хата» – это и «хата» Ширин. И пусть бородатые профессора от психиатрии лишили меня возможности распоряжаться собственными квадратными метрами – пока я не умер, моя милая сможет жить у меня, как у себя дома, и будет избавлена от печального удела основной массы мигрантов за деньги снимать койко-место в прокуренной грязной квартирке, которую наполняют запахи не очень-то мытых тел десятков постояльцев.

Не надо моей милой слишком беспокоиться и о еде. Моей микроскопической пенсии все же хватает нам на пропитание – тем более, что аппетит у нежной тюрчанки воробьиный, да и я не обжора. Не объедаемся, конечно, как лоси на пастбище, но и не голодаем. В рестораны не ходим, не балуемся супом из акульих плавников или шашлыком по-карски, но иногда позволяем себе от души поесть пирожков в бистро или заказать пиццу. В общем, Ширин не надо из боязни пустоты в холодильнике соглашаться на «любую работу», т.е. на работу без оформления. Мы можем сосредоточиться на том, чтобы моя девочка устроилась в компанию, которая – без всяких поборов и залогов – продлевает своим сотрудникам-иностранцам визы.

Получается, кое в чем положение у нас с любимой получше, чем у среднестатистического мигранта, «не гражданина», «гастарбайтера». Он «пария», «чандал», «унтерменш» – выброшенный за пределы «приличного общества». Расейское государство записало несчастного в преступники за то, что тот спит, ест, работает и дышит на территории страны без высокого дозволения генералов миграционной полиции. И никакой перемены в судьбе бедняги не предвидится – кроме той, что однажды «парию» остановят полисмены, изобьют дубинками и шипастыми ботинками, отнимут последние деньги и, чуть ли не голого, отправят грохочущим поездом на родину.