Книга Моя тюрчанка, страница 185 – Степан Сказин

— Все будет хорошо, – тихо сказал я, обняв любимую за плечи и поцеловав между глаз. – Все получится. Смелее.

Я говорил: «все хорошо», «все получится» – а голос у меня предательски прерывался. Я должен был бы успокоить свою девочку: сказать, что не может такого быть, чтобы из пяти агентств нам не повезло хотя бы с одним. Если «доброе» (ага – «доброе», как император Калигула) расейское государство так прессует мигрантов, имеющих проблемы с визой, оно не могло не оставить хоть бы узенькую лазейку для тех иностранцев, которые изо всех сил стремятся жить и работать в Расее легально.

До встречи с Ширин я мало задумывался о том, в каком обществе живу. Мне было безразлично: воруют ли чиновники – как твердит молва – или нет; человечные у нас законы или каннибальские. Но приведя в дом красавицу-тюрчанку, я впервые – причем носом к носу – столкнулся с тем, что наше «суверенное», «демократическое», «социально-ориентированное» государство ведет тотальную войну против «не граждан», «инородцев», «нерусских», «не славян», «гастарбайтеров». В этой войне задействованы миграционная полиция, а также вооруженные хитро составленными кодексами судейские крючки, как на конвейере штампующие решения о депортации того или другого «человека второго сорта». А главный союзник госструктур – это нарастивший жирок и сало благонамеренный обыватель. Хоть я и жил до сих пор одиноко, а был в курсе соответствующих историй. Когда весь из себя добронравный папаша звонит в полицейский участок: «Алло. Офицер?.. У нас тут возле подъезда часто ошивается группа нерусских, смуглых. Вы у них проверьте паспорта и визы. А то мне неспокойно: у меня дети во двор гулять ходят…»

Расея гнобит и топчет мигрантов. Делает их пребывание на чужбине нестерпимым. Но обойтись без них не может. Я ни разу не видел мусорщика-расеянина. У переполненных хламом контейнеров возятся облаченные в синие комбинезоны и оранжевые жилеты тюрки, таджики и кавказцы. Среди кассирш в супер-, гипер- или минимаркете – тоже редко заметишь расеянку; дамы из-за Волги или Урала, с берегов Каспия или из Ферганы – явно преобладают. Причем русская мадам, если таковая все-таки торчит за кассой, крайне недовольна своим положением. Она уверена, что достойна большего, чем изо дня в день долбить по клавишам кассы. Хотя бы зарабатывать на акциях какой-нибудь транснациональной компании. В то время, как коллеги – тюрчанки, таджички, сибирячки, кавказки – рады возможности работать в помещении, под крышей, а, скажем, не раздавать и в снег, и в дождь рекламные листовки у подземного перехода. Быть кассиршей – пусть это и ответственная работа с деньгами – куда лучше, чем уборщицей, которая, несмотря на резиновые перчатки, портит кожу рук химическими порошками; или чем официанткой – обязанной весь день грациозно парить между столиками и не сметь присесть.

Моя девочка склонила голову ко мне на грудь. Одной рукой я обвил любимой талию, а другой – гладил густые длинные волосы милой. Я понимал Ширин. Она ничего не просит у судьбы – только работы с какой-никакой зарплатой и продления визы. Моя девочка готова быть кассиршей, официанткой, промоутером или техничкой. Но сейчас устала, и оттого не решается сделать следующий ход в шахматной партии жизни – начать звонить по кадровым агентствам. Не знаю, сколько мы так просидели. Я крепко обнимал любимую и прислушивался к ее дыханию. Она чуть посапывала, точно во сне. Наконец – аккуратно освободилась от моих объятий, выпрямила спину, поправила непослушный локон и сказала: