Книга Моя тюрчанка, страница 174 – Степан Сказин

Я хотел бы подарить моей красавице луну. Вырвать из груди сердце и бросить к ногам возлюбленной. О, я готов был умереть за мою Ширин!.. Но моя жертвенность мотылька, опаляющего тонкие белые крылышки в огне свечи, была так же бессмысленна, как самоубийство выбросившегося на берег кита. Моей милой не нужны ни сорванная с неба луна, ни яблоко из райского сада. А работа, работа, работа – и продление визы. Но именно в этом я не мог моей девочке помочь. Хуже того: я только навредил.

Я думал, что Ширин сейчас расплачется. Это, возможно, было бы даже к лучшему: моя красавица хоть немного облегчила бы слезами боль, которую причинил моей милой разговор с Юлией Владимировной. Я бы, повинуясь порыву, прижал бы свою нежную тюрчанку к груди… Когда мы друг у друга в объятиях, обступающие нас со всех сторон проблемы не кажутся такими страшными.

Но Ширин не плакала. Ее лицо было, как у восковой куклы, если не считать трепещущих ресниц и чуть подергивающегося левого века. Потихоньку, боковым зрением, я наблюдал за как бы окаменевшей возлюбленной – и заноза все глубже вонзалась мне в сердце.

Моя милая не издавала и вздоха. На кухне воцарилась рвущая мне нервы тишина, которую нарушало только мерное тиканье часов. Мне чудилось: оно похоже на звук тихо капающей воды. Есть такая старинная китайская пытка – «Тысяча капель». Когда тебя крепко связывают, чтобы ты не мог ни дернуться, ни повернуть головы; а сверху тебе на макушку медленно, по капле в минуту, стекает обыкновенная вода. Сначала ты держишься бодрячком. Какой тебе вред от того, что волосы чуток намокнут?.. Но после тридцатой, пятидесятой или сотой капли тебе захочется волком выть или царапать стены, пока ногти не сломаются; ты будешь вопить и морщить лицо, постепенно сходя с ума.

Сейчас я как будто переживал эту китайскую пытку. Или вот есть люди, для которых невыносим шелест пенопласта. Так я был сейчас в положении такого человека – изловленного садистами и засунутого в комнату, где потолок, стены и пол сплошь обиты пенопластом. И по комнате снуют безобразные крысы, с удовольствием скребущиеся о пенопласт. Бедный, испуганный узник хоронится на единственной табуретке, поставленной в самой середине комнаты. И не знает, от чего больше приходить в ужас: от треклятых тварей с лысыми хвостами или от режущего слух шороха, раздающегося из-под крысиных коготков.

Молчание нарушила моя девочка, с удивительной рассудительностью сказавшая:

— Выпьем еще по чашке кофе и займемся делом. Поищем по интернету кадровое агентство взамен «Бригантины». Эта лисица Юлия может говорить что угодно, но я не верю, что передо мной закрыли двери все агентства. Должны быть агентства, которые не в курсе «черного списка», которым Владимировна меня пугала… По крайней мере, – приглушив голос, добавила моя милая, – на это остается надеяться.

Вроде бы, это я должен был утешать Ширин. Но выходило так, что не я любимую, а любимая меня приободрила. Как утопающий за соломинку, я ухватился за план моей девочки: искать в интернете кадровые агентства. А не слишком оптимистическую фразу «По крайней мере, на это остается надеяться» – я точно не услышал.

Не зря еще царь Соломон говорил, что двоим всегда проще, чем одному. Двое если и упадут – поднимут друг друга. Мне представилось, что мы с моей звездочкой карабкаемся по склону заснеженной, местами обледенелой, горки. Наверху – награда: спокойная, более или менее сытая жизнь без проблем с миграционной полицией. Наши руки и ноги скользят по присыпанному снегом льду – то один из нас, то мы оба съезжаем на несколько метров вниз. Но не сдаемся: сплетя пальцы – подтягиваем друг друга; на четвереньках – как животные – штурмуем неровный склон.