Книга Моя тюрчанка, страница 118 – Степан Сказин

Выйдя из клиники, я должен буду посещать психиатра не один, как прежде, а два раза в месяц. Потому что за таким психом, как я, потенциально опасным для себя и окружающих, нужен глаз да глаз. Ко мне приставят соцработника. Какую-нибудь бойкую в меру упитанную женщину лет под сорок. Она будет наведываться ко мне каждую неделю – мыть в квартире полы и, с моими деньгами, ходить в супермаркет. Готовить мне суп и кашу. И, перед уходом, от души давать мне совет начинать свой день с зарядки.

Так я и буду жить. Не жить, а существовать, как овощ, который добрые люди поливают из лейки, чтобы тот не засох раньше времени. А мне бы лучше засохнуть, сгинуть. Потому что жизнь без Ширин – это прозябание. Я буду, как полностью парализованный инвалид, который хочет крикнуть, что предпочитает эвтаназию своему жалкому бытию, но не имеет сил пошевелить языком. Иногда я буду выбираться на прогулку. И в случайно встреченной длинноволосой худенькой девушке мне будет мерещиться моя милая. Я буду ахать, тереть глаза и напряженно вглядываться, убеждаясь в своей ошибке. Образ любимой все время будет ускользать он меня, как тень убегает от солнечного света. Ширин и наша любовь покажутся мне, в конце концов, безумно красивой сказкой из детской книжки с цветными картинками. Сказкой, которую мне так и не довелось дочитать.

Время будет течь полноводной рекой. Дни будут сменяться днями, ноябрь – декабрем, а года – летами. Сменяться будут и соцработники, стирающие в машинке мое белье и варящие мне овощи с сардельками на завтрак, обед и ужин. Одни соцработники окажутся терпеливыми и приветливыми, без лишних слов выметающими тараканов из-под моего плинтуса. А другие – злыми и вредными; ворчащими, что я доставляю массу хлопот.

Однажды я гляну в зеркало – и увижу сухого, съеденного морщинами старика. С залысинами и тусклыми глазами. Я даже не сразу поверю, что этот старик с дряблыми щеками и частоколом чуть ли не зеленых от кариеса зубов – действительно я. А потом до меня – медленно, как до жирафа – дойдет: да, это в самом деле я – скрученный временем и невзгодами в бараний рог дряхлый инвалид. Не твердо помнящий год собственного рождения. Не способный удержать в трясущихся узловатых пальцах чашечку чая – без того, чтобы не расплескать. И ходящий иногда «под себя».

Я пойму, что прожил никчемную жалкую жизнь государственного иждивенца. Лечил у неприветливых мозгоправов неискоренимые психические недуги – травился нейролептиками и антидепрессантами. А все остальное время хлебал кофе и сваренный соцработником борщ, спал, как сурок, да иногда подолгу смотрел в окно, считая зимой снежинки, а осенью – облетающие с черных деревьев желтые листья. И теперь, когда мне осталось несколько шагов до могилы, мне нечего и вспомнить.

А впрочем, найдется и в моей серой биографии светлое пятно. На утренней заре своей молодости я держал за руку самую прекрасную девушку во Вселенной. Тюрчанку. Кажется, ее звали Ширин. Наш короткий совместный путь пролегал отнюдь не по цветущему райскому саду, где алеют и белеют розы, порхают бабочки, поют соловьи, а у деревьев сгибаются ветки под тяжестью разноцветных налитых соком плодов. Нет. Мы шли по тернистой змеящейся тропинке, причем беспощадные колючки ранили нам не ноги, а души и сердца… И все-таки мы были вместе. Испытывали не только боль, но и радость. Вдвоем хохотали над уморительными комедиями и читали вслух «Шахнаме». Мы даже делили постель… Но годы и десятилетия сделают свое дело: глядящийся в зеркало старик не сможет угадать – что в этой сказке про юную тюрчанку Ширин правда, а что дорисовало мое прихотливое воображение.