Книга Псих. Первая кровь, страница 57 – Павел Барчук, Павел Ларин

Не думаю, конечно, что Зубов настолько псих. Вряд ли он решит грохнуть несчастную парикмахершу прямо тут, в салоне, но чем черт не шутит. Мозгоед прав, мужик конкретно поехал на своих поисках искусственно выведенных одаренных. Ожидать от него можно все, что угодно. А нам только трупа Аллочки не хватает. В довесок к убитым мною инквизиторам.

— Сам справишься, — оборвал меня цербер. — Мы отойдем на пару минут.

Он прихватил Аллу за локоть и буквально потащил в подсобку. Она при этом продолжада ахать охать и тыкать в меня пальцем. Вот дура, блин.

«Не ссы, —высказался Мозгоед вполне спокойно. — Не будет он ее убивать. Одно дело инквизиторы, которых официально не существует. И совсем другое — обычная тетка. Ее по-любому хватятся. Зачем Зубову так подставляться? Сейчас поговорит с ней, мозги на место поставит, и все».

Дверь подсобки закрылась.

Я стянул с плеч накидку, дурацкую шапочку из фольги. Дошёл до мойки, открыл воду и сунул под неё голову.

Тер башку минут пять, пока пальцы не перестали чувствовать разницу между волосами и кожей. Потом выпрямился, вытерся первым попавшимся полотенцем и посмотрел в зеркало.

Оттуда на меня уставился незнакомый пацан.

Стриженый, белобрысый, с тёмными бровями, которые теперь выглядели на роже приклеенными. Волосы стали не совсем белыми, а скорее пшеничными.

Мозгоед молчал секунды три. Тоже, наверное, изучал мой новый образ.

«Хм», — выдал он наконец.

«Что?»

«Ничего. Весьма неплохо. А в свете того, что твоя рожа снова засветилась на всю Конфедерацию, так даже вообще хорошо».

Я повернулся к подсобке, прислушался.

Из-за двери доносились голоса. Один — ровный, негромкий. Это Зубов. Второй — нервный и расстроенный. Каждые две минуты Алла осекалась и, по-моему, всхлипывала. Потом послышалась подозрительная возня. Прям очень подозрительная. Не в том плане, что кто-то кого-то душил. Скорее кто-то кого-то собирался поиметь.

— Ну вообще жесть… — высказался я вслух и посмотрел на входную дверь.

«Ага, —согласился телепат. — Чувствую себя подростком, чьи родители в соседней комнате решили сделать братика или сестричку. Давай, что ли, на улицу выйдем. Нервирует. Слышишь? Она теперь еще попискивает».

Я точно не хотел ни к чему прислушиваться. Попискивает, повизгивает — вообще никакой разницы.

Натянул кепку прямо на мокрые волосы, толкнул дверь и вышел на улицу.

Прошёл пять шагов и сразу свернул в арку, к мусорным бакам. Решил, это более разумно, чем стоять как идиот возле салона и светить своей рожей во все стороны. Втиснулся в угол между баком и стеной, туда, где сумрак и куда не бьёт свет ни с улицы, ни со двора.

Утро выдалось серым и сырым. Тополя мокрые, асфальт в лужах, где-то за домами раздражающе ныла чья-то сигнализация на машине.

От нечего делать стал разглядывать прохожих. Их тут было до хрена. Район более приличный, чем тот, в котором поселились мы, жизнь здесь активная.

За десять минут мимо арки прошло человек тридцать. Тётка с сумкой на колёсиках. Мужик с портфелем. Двое пацанов моего возраста, оба в наушниках. Бабка с внучкой. Курьер с коробом за спиной.

Ни один не задержал на мне взгляд. Ни на полсекунды.

Пришлось честно признать: цербер оказался прав. Люди действительно не запоминают лица. Люди запоминают картинку. Картинка была — тёмный лохматый пацан в куртке. Сейчас такого нет.