Книга Горькая рябина, страница 75 – Василий Оглоблин

— А где он, мой сын? Где?

— Вам лучше знать, где он.

— Не знаю, ей же боже не знаю, словно сквозь землю провалился. Ох, и ниченьки не сплю и белого свиту не бачу, извелась вся. Ума не приложу, куды он зник. Ходила я на тому тыкдни до ворожейки, сербиянки. Кинула вона на карты и говорить: "Жив ваш сын, дорога ему пока преграждена, но вскорости и домой объявится". Да щось не вирится. Два роки все ни слуху, ни духу. А байстрюк пидростае? Здоровенький?

Марина вспыхнула.

— Какой же он байстрюк? Он законнорожденный, у него отец есть.

— Иде ж вин, його батько?

— На войне. Сейчас все на войне.

— Так, так, воюе з нашими?

Марина схватила ребенка и убежала в свою светлицу.

— Если вы, Ганна, пришли свое зло на нас вымещать, то вот Бог, а вот- порог, – сказала Екатерина Павловна, – а ссориться нам с вами не за что и незачем. У вас своя жизнь, у нас своя.

— Та ни, я не сварюсь, так, к слову прийшлось…

— Недобрые у вас слова к слову-то приходятся, ядовитые, жалят хуже гадюки.

— Тю, тю, вже и сказать ничого не можно…

Марину слова соседки ранили в самое сердце.

"Сейчас каждый, кому не лень может зло обидеть тебя, бросить в тебя камень, – думала она, рыдая, – все святые, ты одна грешница, и некому уже защитить тебя…"

И не могла остановить горьких рыданий. И всю ночь не сомкнула глаз, и всю ночь возвращалась памятью в недавнее прошлое. С этой вьюжной бессонной ночи жизнь как бы обходила стороной хату Калиновских. Марина погрузилась в себя, никуда не выходила, никому не показывалась, прислушиваясь к тому, что происходит в мире больше сердцем, чем слухом. А вокруг полыхала и гремела война. Советская армия громила врага, освобождая территорию за территорией, город за городом. И вспомнила Марина свой разговор с Вилли, когда они в средине июня прошлого года ездили с ним в Полтаву. В машине было душно. За окнами мелькал живописный летний пейзаж этой благодатной земли. Часто прямо у дороги встречались согнувшиеся в дугу тела женщин и девушек, окучивающих картофель. Завидев машину, каждая распрямлялась, поправляла рукой сбившуюся на голове хустку, провожала машину печальным взглядом, худая, измученная, с дочерна загоревшим лицом, запавшими глазами, с плоской как доска грудью. Марина провожала их тяжелым вздохом и подступающими к горлу слезами, глядела на мужа, спрашивала его: "Тебе, милый, жалко их, всех этих несчастных людей? Мне рыдать хочется". " Жалко, милая моя, жалко всех обездоленных, раздавленных тяжелой жизнью людей. Пригрел бы и обласкал всех. Кто милосерд к бедным – тот блажен". "Знаю. Это евангельское изречение. На пряжках поясных ремней наших солдат написано: Гот мит унз – с нами Бог. Почему же ваши солдаты и офицеры так жестоки и людям? Столько повешенных и расстрелянных, Разве Бог учил людей быть бессердечными и жестокими, ужасно жестокими?" "Я не оправдываю ничем эту жестокость. Я всегда против жестокости. Ничем не могут быть оправданы несправедливый гнев и жестокость". "Прошел слух, – продолжала ранить сердце мужа Марина, – что на той стороне Днепра сожжено дотла большое приднепровское село Будище и все его жители расстреляны. Все, старики, старухи, женщины, малые дети. Разве это по-божески? Разве это по-человечески? Это варварство". "Да, это варварство, – согласился Вилли, – вот Бог и отвернулся от нас и наступало грозное возмездие, ниспровергает Господь во гневе своем и ярости своей наду неочнотную родину, гибнет армия, мечтавшая о молниеносной войне и скорой победе, гибнет весь цвет нации. Страшной будет расплата за все соверленные против человека преступления на вашей мирной, Богом любимой земле. Все праздники наши обратятся в скорбь, как сказал Амос и все увеселения наши в плач…"