Онлайн книга «Горькая рябина»
|
В этот вечер третьего февраля сорок третьего года они собирались устроить небольшую вечеринку в честь годовщины свадьбы, но Вилли пришел из орсткомендатуры раньше обычного, расстроенный и мрачный. Предстояла разлука. И это был их последний разговор. Подошла машина. Из включенного транзистора раздавались траурные мелодии. Был объявлен недельный траур по убиенным на Волге. Машина часто засигналила. Марина схватила на руки Кастусика, припала к груди любимого, целуя его голову, лицо, руки, одежду и оторвавшись, застыла в дверях с овно распятая на кресте. Мела февральская метелица. Вилли взмахнул рукой и захлопнул дверцу, машина рванула и скрылась в снежной замяти. И остались Марине одни воспоминания. Счастливый сорок второй год пролетел как одно мгновение. Счастье и здоровье, когда они есть люди не замечают. Лето, в меру жаркое, безгрозое, с тихими вишневыми утренними зорями и огненно-полыхающими в полнеба вечерними пролетело незаметно. И подкралась осень. В начале октября Марина родила сына. Мальчик родился крупный, крепко сбитый и в хате воцарилась та особенная, трудно выразимая словами всепоглопающая радость, какая бывает в счастливых, осененных крепкой любовью семьях, когда рождается первенец. Сына назвали в память о свем казненном предке, руководителе крестьянского восстания в Белоруссии в 1863- 1864 годах Кастусем. Сидит Марина над колыбелью Кастуся в полутемной хате, слушает жалобный плач метели и проплывают, проплывают перед се взором картины совсем недавнего прошлого, слезы слипают ее длинные ресницы и капают, капают одна за другой в детскую коляску, купленную Вилли в Полтаве. Мягок и лиричен октябрь на Полтавщине. Летний зной схлынул. В неподвижном воздухе разлилась прозрачность и хрустальная звонкость. Дали подернулись сиреневой дымкой. Четче и ярче виделось глазу все окружающее, словно каждая мельчайшая деталь пейзажа была тщательно отретуширована рукой искусного ретушера, листья на яворах, осокорях и кленах окрасились в ярко-оранжевый и золотистый цвета. И только величавый дуб стоял по-прежнему в летнем убранстве, подставлля косым лучам ярко-зеленые словно отполированные резные листья. И тишина стоит такая, что слышно, как облегченно вздыхает земля, отдав людям все свои сокровища. В один из таких дней Марина, Вилли и Отто ездили в Богодуховку крестить сына, печальные картины открывались по пути перед взором Марины. Слева и справа стелились до самого горизонта одичавшие, выросшие бурьяном поля, не дождавшиеся своего пахаря и сеятеля. Неубранная с прошлой осени кукуруза, которую они ломали и стелили под буксующие колеса, когда ездили венчаться, пожухлая, с почерневшими и скрученными листьями заросла за лето лопухами, татарником, густыми зарослями нивесть откуда взявшейся конопли и чертополоха. И только кое-где под хуторами щетинились рыжей щетиной небольшие лоскутки стерни, кто-то вырастил и убрал жито и просо, чтобы не умереть во вторую военную зиму с голоду. Не прокатилась в сорок первом по этой земле война, обошла стороной, но следы оставила и здесь: дичает, умирает земля, не возделанная руками хлебороба и не орошенная его горячим потом, а хлеборобы были все на войне. Вымершими показались Марине и хутора, через которые они проезжали. На поросших спорышем улицах не было ни живой души, ни зарывшейся в пыль курицы, только тощая шавка выскочит со двора, пробежит за машиной с хриплым лаем и отстанет, поплетется виновато во двор, где мелькнет в низком оконце хаты миловидное чернобровое лицо молодицы, сверкнут карие очи и завидев в машине высокие тульи фуражек немецких офицеров, исчезнет, словно слиняет на глазах. Такими мертвыми, обезлюдевшими были эти хутора и села, Марина это до смерти не забудет, в тридцать третьем году, когда страшный голод косил людей, как косит умелый косарь зеленую леваду. Села и хутора вымирали тогда поголовно, до единой души. Хоронить было некому и трупы разлагались на улице, во дворах, на огородах, в хатах на печи и превращались в скелеты. И война не успела загубить столько людей, сколько загубил тот страшный голод, не один миллион и не один десяток миллионов. Как тогда выжили, не околели она до сих пор дивуется. Коза спасла. Если бы не коза Зойка… |