Книга Горькая рябина, страница 179 – Василий Оглоблин

— И сам сочинил стихи? – изумилась Катерина.

— Сам, бабуля. Хочешь послушать?

— Хочу.

— Слушай. Называется "Первый пот"

Горькой пыльцой и жаром.

Гулко обдав кусты,

Ровно, за парой пару

Трактор кладет пласты.

Душно.

А по капоту,

С детским рисунком схож,

Первыми струйками пота

теплый стекает дождь.

Ну как?

— Складно, да ты у меня поэт.

— Нет, бабуся, я не поэт. Это так, от радости и от восторга от красоты земной. Я певцом буду. Песня у меня так и рвется из души, так и рвется…

Окончив почти год назад с золотой медалью среднюю школу, Кастусь сразу же сел на трактор. Он и до окончания школы с пятнадцати лет какждое лето работал в поле, сначала прицепщиком, а потом и трактористом. А теперь-то работал уже на законном основании: права на вождение автомобиля, трактора и комбайна он получил вместе с аттестатом зрелости. На тракторе работал до уборочной страды, а в уборочную пересел на комбайн советовали поступать учиться – и слушать не захотел.

"Ну что вы, какой институт? На кого же я брошу свою бабусю? Да и в армию скоро. Вот отслужу армию тогда видно будет".

Не нарадуется Катерина, глядя на внука и слушая его разумные речи. И всегда эта радость была перемешана с полынной горечью: Марина не видит своего сыночка. Нет уже доченьки на белом свете, загубили изверги, столько лет ни письма, ни весточки. Все глаза просмотрела, выглядывая почтальоншу, но она давно забыла стежку в их куток.

За окнами сгущались сумерки. Звонче загудели в клене хрущи. Всплыла полная луна. Где-то на крае села взвизгнул смычок и глухо ударил бубен. Донеслась протяжная девичья песня "Посияла огирочки близко над водою, сама буду поливаты дрибною слезою…" Ожило село после страшных военных лет и лютого голода сорок седьмого года. Полились по вечерам песни, молодые ноги, как и встарь, завыплясывали гопачка и дивчинку-переяславку.

— Сходил бы, Кастусик, на вечорницы, проветрился, с молодежью побыл часок-другой.

— Я и в поле за день-то гарно проветрился, – с улыбкой ответил Кастусь, – поле-то – другого конца не видно и ветерок гуляет по нему шелковистый, ласковый. Не стоит, бабуся, я лучше почитаю перед сном.

— Не облюбовал еще себе кареокую и чернобровую?

— Ну что вы, бабуся, какая чернобровая? Мне скоро в армию, вспыхнул румянцем Кастусь, пошли лучше в садочке посидим, луной полюбуемся и соловья послушаем, вон как заливается.

— Пошли.

Слышала Катерина краем уха от жинок, что сохнут по Кастусю сельские девчата. Самый видный парубок на селе, высокий, статный как молодой дубок, широк в плечах и красив лицом, со всеми вежливый и ласковый, а запоет – заслушаешься. Чем не жених. А он и слушать не хочет. Иные у него думы, иные помыслы.

Прошли в сад. Сели под разлапистым абрикосом, источающим медовый лепестковый аромат. Помолчали.

— Бабуся, – нарушил молчание Кастусь, – а вы барщину, крепостное право и помещиков помните?

Катерина удивилась. Чего это внуку в такой вечер пришли в голову мысли о крепостном праве и помещиках.

— Откуда, соколик мой, знать мне крепостное право? Его царь Александр второй отменил еще в 1862 году, почти за сорок лет до моего появления на белом свете. Нет, не помню, не застала.

— Я немного неточно выразился, я знаю, что крепостное право было отменено в 1861 году, а помещики-то и после отмены остались, я имел ввиду спросить – помещиков вы помните?