Онлайн книга «Горькая рябина»
|
Весть о страшной гибели Ольги донеслась до Марины, работавшей в то время медсестрой в Эльгенской больнице через три дня, четвертого марта. Ее принесли вновь прибывшие с лесоповала больные. Острой болью отозвалась она в ее сердце. "Милая, милая Ольга, – думала Марина, вернувшись в конце дня в свой барак и лежа на нарах, – как она мечтала все перенести, все стерпеть, преодолеть, выдюжить в этом аду и повидать хоть на закате жизни свой хуторок, свою Опошню на восходе солнца в венке цветущих вишневых садочков, посидеть на бархатном берегу очарованной мечтательной Ворскли, полюбоваться плакучими ивами, обмывающими в ее задумчивых водах дневной зной со своих изумрудных кос, полежать, закинув руки за голову на зеленой леваде, усыпанной запашным майским разноцветьем. Как мечтала побывать в белой хатке под яворами, где слепнет от горючих непросыхающих слез ее старая мать и молится по утрам на восход солнца, горестно качая седой головой и шепчет: "Там моя бесталанная доня, спаси и сохрани ее матерь божия, владычица и заступница наша…" Не сбылись заветные мечты Ольги. Не видать ей ни родной хаты, ни старой матери, ни любимой Опошни. Волки съели Ольгу, обглодали ее белые косточки, и не покоиться им в родной земле под ласковым голубым небом Полтавщины на чепурненьком и веселом погосте, а сгнивать в чужой и неласковой колымской земле, сброшенными в общую яму, без могилки, без креста под вечно хмурым и злым небом…" С гибелью Ольги оборвалась последняя тонкая ниточка, соединявшая Марину с прошлым, с родной землей. Почти десять лет прошли они рука об руку через все испытания и беды, через бутырки и Владимирки, вшивые нары Курганской тюрьмы, через змейки и мылги, где птица замерзает на лету и падает на землю камнем. Сколько было вместе выстрадано и пережито. И вот Ольгу съели волки. А ей предстояло еще жить среди этих волков долгих пятнадцать лет. Все, все вспомнила в этот метельный вечер Марина, лежа на нарах. И первую встречу с Ольгой в купейном вагоне поезда Полтава-Москва, и профессорские пирожки, и бутырскую баню, где Ольга смело огрызалась с надзирателем, и ее хохот при виде таблички на стене дряхлого барака в Магадане. Ничего не боялась Ольга, шла по жизни смело и с хохоточком. И вот умерла такой страшной смертью, какую и представить себе трудно. А в стены барака опять билась, сотрясая их дикая северная метель, и выла, и стонала, и хохотала безумно и то ли вьявь, то ли уже мерещилось, чудилось Марине, что слышит она протяжный и надрывный волчий вой. В бараке выдуло. Печка догорела и стрельнув последними слабыми бликами, остывала. От печки к нарам ползли блёклые тени, расходились гревшиеся у нее женщины. Марина натянула до самого подбородка поверх суконного одеяла бушлат и опять окунулась в воспоминания, и опять услышала тихий шепот Ольги, каким она мило и грустно рассказывала ей тюремными ночами о своем детстве и прошлой жизни, и казалось Марине, что она слышит не только ее шепот, но чувствует прикосновение горячего тела Ольги: "Лежишь на печи. В хате тепло и тихо. Бабуся сидит на лаве, крутит прялку. Большой черный кот Васька нежится у нее в коленях. Бабуся сбрасывает кота, а он недоуменно трется у нее в ногах, вновь прыгает ей в колени, где так тепло и уютно дремать. Я слушаю как поскрипывает прядка и жужжит веретено. А за окнами метет завирюха, не такая злая как тут, а веселая, игривая. При полной луне. Глянешь с печи на оконце сверху вниз и чудится тебе, будто картина какая нарисована яркими красками: сусидська хата, явир, луна над яворим и все светится серебряным блеском, все колышется. Дивно так. А бабка зевает и крестит рот. Я перевожу взгляд с оконца на бабку, на кота и засыпаю под скрип прядки, жужжание веретена и свист метели… |