Книга Горькая рябина, страница 164 – Василий Оглоблин

— Все равно не возьму.

И отвернулся, разглядывая кору на древней сосне с глубокими шрамами от осколков и думая, что сосне, наверное, все еще больно от таких больших ран.

— Бачь який. Весь в бабку. И пику отвернул. Ну, ну, а я хотел подружиться с тобой, в гости к тебе приехать, а ты вон який гордый. Сироты такими гордыми не бывают.

— Я не сирота. У меня бабуся есть. Дяденька, а скажите лучше мне почему маленькая золотистая букашка с крылышками называется божьей коровкой? Она что молоко боженьке дает?

— Вот этого, братец, я не скажу. В "Кратком курсе" об этом нет ни слова.

— А червяк почему называется дождевым? Что он дождь приносит?

— Ну, братец, и вопросы у тебя, голова от них идет кругом. Который тебе годик идет?

— Осенью восемь будет.

— В школу еще не ходишь?

— Осенью пойду.

— Вот видишь, всего восемь лет и в школу еще не ходишь, а вопросы – мозги сломаешь.

— Ну ладно, если не знаете, то поезжайте с богом своей дорогой, мне еще травку жать надо. Вы входите широкими вратами.

— Что, что ты там бормочешь? Какие еще врата?

— А, это я строчку повторяю. Стихотворение учу.

— А, ну учи, учи стихотворение. Так в гости-то не приглашаешь?

— Не приглашаю. не могу. Я не хозяин. Есть хозяйка, бабуся.

— Жлоб ты такой же как твоя бабуся. Ну, бывай.

Сердюк прыгнул в бричку, огрел вороного по холке плеткой и скрылся в облаке серой взвихрившейся пыли.

— Входите, входите широкими вратами, они ведут в погибель, а я буду входить тесными, узким путем, ведущим в жизнь.

Кастусь склонился и усердно начал жать траву и набивать мешок. И вдруг вспомнил, что думанский батюшка отказался отслужить панихиду по убиенной рабе божией Марине, как ни упрашивала его бабуся, мол, нельзя служить панихиду по живому человеку. И прав батюшка. Мамка моя жива. Я верю в это. И пусть отец Дионисий поминает ее за здравие, а не за упокой. просто моя мамка идет тесными вратами.

С этими мыслями Кастусь нажал полный мешок травы, вскинул его на плечо и весело зашагал домой, кормить кроликов, напевая себе под нос: я буду входить тесными вратами.

IX

Первого марта в первый календарный день весны, а она расходится с колымской почти на четыре месяца, молодой вохровец Геннадий Волков гнал с лесоповала в больницу центральной зоны лагеря в Эльгене трех заключенных женщин. Двое были с сильными обморожениями конечностей, с забинтованными серыми бинтами кистями рук и еле-еле шкандыбающими по убродной пороге, третьей была Ольга Белолик с переломом руки.

Вохровец Волков полгода назад отслужил кадровую службу в армии во Владивостоке и не поехал домой в деревню под Липецком, а махнул на Колыму за длинным рублем. В отличии от своих угрюмых и свирепых товарищей-вохровцев, бесчеловечных и злых, жестокосердых и тупоумых это был малый веселого нрава, озорновато-шутливый, балагур и охальник, большой охотник до прекрасного пола. Особенно неодолимо влекло его любвеобильное сердце к волоокой и чернобровой, красивой и бойкой на язык хохлушке Ольге. Он открыто симпатизировал ей, делал всевозможные поблажки, пытаясь мягкостью обращения и постоянным вниманием добиться расположения полтавщанки.

И вот сейчас, конвоируя ее в Эльген, шагая рядом с ней за двумя хромоногими женщинами, посматривая сбоку на ее красиво изогнутую бровь и разрумянившееся на морозе лицо, думал: