Книга Горькая рябина, страница 152 – Василий Оглоблин

Он вынял из ящика стола пачку "Казбека", закурил, подошел к окну, пустил круглое облачко табачного дыма, минуту-две постоял молча, разглядывая что-то за окном, медленно повернул голову, пристально посмотрел на своего подследственного, словно не узнавая его и сказал так дружелюбно, словно близкому другу посоветовал:

— Итак, начнем каяться как попу на исповеди. Мой первый вопрос: каким образом и при чьем содействии вам удалось втереться в органы государственной безопасности, в такую их ветвь как СМЕРШ?

Радченко, сильно волнуясь, часто повторяясь и путаясь, рассказал о Мошногорском партизанском отряде, о командире Палехе, о битве за Черкассы, об отличных рекомендациях Палехи командованию пятьдесят второй армии.

— Так, превосходно. Ты был у Палехи на особом счету. Знаю, что все украинцы по своей природе службисты и карьеристы, но из шкуры лезут, выслуживаясь те, у кого рыльце в пушку. В это время ты уже был связан с гестапо, абвером или с фашистской службой безопасности и СД?

— Никаких связей с названными фашистскими организациями у меня никогда не было.

— Не было? Тогда позвольте узнать, за какие ке заслуги вас пятнадцатого декабря сорок первого года освободил из Хорольского лагеря военнопленных фашистский оберлейтенант Вилли фон Вайс, сотрудник Хорольской орсткомендатуры? За красивые глазки или за благозвучную украинскую фамилию Радченко? Фамилия действительно благозвучная только подлецу досталась. Извините за грубость, но я привык называть нещи своими именами. За что вас освободили? Сколько в лагере было военнопленных?

— Много. Тысяч сорок, наверное, а может и больше. Точно не знаю. Все кирпичные сараи были битком забиты.

— Вот видишь, сорок тысяч. И из этих сорока тысяч освободили только одного тебя. За что?

Радченко не знал, что ответить. Молчал, низко уронив голову. И действительно за что? Объяснить это следователю было очень трудно, почти невозможно, не будет же он уверять этого лейтенанта в том, что убитый им немецкий офицер был добрым, гуманным человеком, проявил милосердие и евангельскую любовь к ближнему, даже врагу. Все это в кабинете следователя на Лубянке выглядело бы смешно. И Радченко, запинаясь и спотыкаясь на каждой фразе, как ученик плохо выучивший заданный урок, рассматривая стены и потолок комнаты начал рассказывать о Марине, тетке Катерине, о своей матери Ганне и квартировавшем у Калиновских офицере из орсткомендатуры.

— Брось, Радченко, – прервал его следователь, – ты не бабушка, я не внучек. И сказки мне рассказывать не надо. Да и сказки-то бабушки рассказывают внуку перед сном, а теперь белый день. Давай ближе к делу. Кстати, вы упомянули о Марине Калиновской. Где она?

— Марина сидит. Отбывает срок.

— Где?

— Не знаю.

— Ее арестовали по вашему доносу?

— Да, по моему.

Следователь захохотал.

— Предатель изменницу предает. Змеиное гнездо изменников и предателей. У вас что земля такая плодородная на подлецов и предателей?

— И никого не предал, – тихо, сквозь зубы сказал Радченко, – да и Марина Калиновская не предательница, из ревности ее погубил, как и ее мужа. Это люди нашему пониманию недоступные.

— Хватит философствовать. Итак, будем считать установленным следствием, что младший лейтенант Красной армии Николай Степанович Радченко еще в сорок первом году, находясь в Хорольском лагере военнопленных, став на путь предательства и измены родине был завербован фашистской разведкой, втесался с ее помощью в Мошногорский партизанский отряд, вошел в доверие командира Палехи. Во время оккупации снабжал абвер ценными сведениями о партизанском движении, а после взятия советскими войсками украинского города Черкассы, а точнее с пятнадпатого декабря сорок третьего года проник при содействии командира партизанского отряда в органы госбезопасности и был резидентом фашистской разведки до разоблачения в декабре сорок пятого года. Итак, вопрос: назовите фамилию и звание своего непосредственного шефа в абвере или гестапо чьи задания вы выполняли.