Книга Горькая рябина, страница 137 – Василий Оглоблин

— Давно с ним?

— Да полгода уже. В июне в Магдебурге прицепился ко мне. Сама не знаю. как все получилось.

— Ладно. Не брызгай на меня слезами. Все вы бабы как кошки, стоит погладить, приласкать и растаяли.

— Сама, Коленька, не знаю, как все вышло. Лаской взял и подарками дорогими, вот медальон золотой и кольцо, думала…

— Что ты думала – меня не интересует. Забыла бомбежку и раздевалку? Эх ты…

— Помню, Коленька, все помню.

— А у меня, дурака, весь этот год сердце кровью истекало, думал как она там, что с ней, а она уже майорша.

— Коленька!..

— Уже двадцать пять лет Коленька. Поедешь в Хорол.

— Не простишь?

— Говорю, поедешь в Хорол. Поняла? Только обязательно дашь мне знать, когда уезжаешь. Поняла? Приду попрощаюсь. Все. Беги, а то хватится, искать побежит. Все поняла?

— Попрощаюсь…

— Ага, попрощаюсь.

И ядовито ухмыльнулся.

Лиза невидящим взглядом проводила Николая и когда утихли шаги и скрипнула блоком дверь, задумалась.

"Вот и все. Ушел. Все они бессердечные эгоисты. Нет, чтобы в душу заглянуть."

И оглядела пустой барак, приготовленный по-видимому для вновь прибывающих. Двухэтажные нары были заправлены серыми солдатскими одеялами, в головах лежала плоская как блин подушка.

"Горькая моя любовь, – думала Лиза,– и свидания-то назначает то в темном углу за гардеробом в раздевалке, то в пустом холодном бараке. И все крадучись, словно ворует. Поеду в какой-то Хорол к злой привередливой свекрухе. Будет обижать – убегу".

И пошла в свою тесную каморку с подслеповатым оконцем. Села на табуретку, воткнула взгляд в опостылевшую заиндевевую клуню и сидела до прихода своего майора.

— Гуляла? – спросил он, снимая шинель.

— Так, прошлась между бараков. Тоска. И холодно. Уже озябла.

— Надо достать тебе теплые вещи.

И засуетился. Вытянул из-под кровати один чемодан, открыл, заглянул, захлопнул крышку.

— Не тот.

Открыл другой. Вытянул из чемодана песцовую шубку.

— А ну, примеряй.

Лиза надела шубку из дорогого меха, погладила бока. От меха, казалось исходило золотистое сияние и рукам приятно было касаться его бархатистости. Шубка была чуть ниже пояса, едва касалась бедер.

— Прелесть. На меня была шита.

— Вот и носи. В ней моя коханая не озябнет.

— Спасибо, Котик.

Николай порылся в чемодане и достал такую же шапку.

— Это тоже для тебя шито. Теперь ты у меня королева.

И действительно, одевшись в дорогие меха, Лиза выглядела очень красивой и привлекательной. Она даже повеселела, только в глубине глаз загустилась смертельная тоска и страх.

— Ты вроде и не рада? Что с тобой? Да уж здорова ли ты? А?

Он пошлепал ее по щекам и пытливо заглянул в глаза.

— Здорова, Котик. Только поясницу ломит. Это перед месячными. И тоска одолевает.

— Тоска, тоска, это от безделья. Мне некогда тосковать. Вот послезавтра уедешь, и тоска твоя исчезнет. Дорога, новые люди, новые впечатления. Городок наш нарядный, веселый. Полтавщина. Обетованная земля. Я и билет уже оформил. Осталось написать письмо матери и в добрый путь. Может быть с тобой солдата послать, провожатого?

— Не надо, Котик. Не маленькая. Да и недалеко ведь, не в Сибирь.

— Рядом Барановичи, Слуцк, Гомель, Бобруйск, а там и Украина начнется, ридна мол ненько. До июня всю эту ваторгу профильтруем, кого по домам отпустим, кого в строительные отряды, а кого и на Колыму, и в Пермь, в лагеря. В июне отпуск возьму, а после отпуска и в Москву с тобой переберемся, хватит колесить по белому свету.