Книга Пламенный ягненок, страница 36 – Елизавета Мальчикова

Представление наконец началось и под пронзительный визг дудок ряженые ворвались в круг, очерченный светом костров. Толпа ахнула, подавшись вперёд в едином порыве любопытства. Скоморохи замерли, словно живые изваяния, и в наступившей тишине в центр круга крадучись вышел человек. Его лицо скрывала деревянная маска козы, ярко выкрашенная охрой и киноварью. Глаза под грубо вырезанными надбровными дугами — два осколка угля — медленно обвели толпу. Он подпрыгнул, нелепо перебирая ногами, и разразился громким, протяжным блеянием — Беее! Беее! Беее!

Я окинул взглядом собравшуюся толпу. В тот момент они показались мне не лучше этих ряженых. Каждый стремился перещеголять соседа, вырядившись в лучшие наряды. Элитные ткани, привезённые из-за моря, шуршали при каждом движении, а фальшивые улыбки скрывали зависть и злобу.

Их украшения — массивные перстни, тяжёлые цепи и витые браслеты — слепили глаза. Золото холодно поблёскивало на запястьях мужчин, покоилось на нежных шеях женщин и сверкало в замысловатых причёсках, вплетённое в локоны. Всё это было не ради красоты, а ради тщеславия, ради желания пустить пыль в глаза мнимым друзьям и соперникам.

В этой пёстрой, шумной толпе не было ни искренности, ни простоты — лишь холодный блеск драгоценностей и показная роскошь.

— Ваш кафтан искрится золотом и драгоценными камнями, с вами изумительной красоты молодая супруга… Но отчего же вы не веселы? — Один из ряженных наигранно подскочил к господам. Я дёрнулся, делая шаг к ним, но госпожа оглянулась, нашла взглядом меня и отрицательно покачала головой.

Я убрал руку с рукояти меча и остановился.

Толпа взорвалась овациями — представление закончилось. Но не для меня. Мой день только начинался: предстояло ещё долго таскаться в хвосте у господ, словно тень.

Они шли впереди, не обращая на меня ни малейшего внимания. Их головы были тесно склонены друг к другу, и до меня доносились лишь обрывки шёпота и приглушённый, кокетливый смех. Они вели себя так, будто меня не существовало, будто я был не живым человеком, а частью упряжи или самой кареты.

В тот момент я с трудом подавил в себе острое, почти животное желание. Мне до боли в пальцах хотелось размозжить голову этому напыщенному индюку, стереть с его лица эту самодовольную ухмылку.

А госпожа… Я смотрел на её прямую спину и не узнавал. Рядом с ним она менялась, становясь такой же холодной и надменной, как и вся эта разряженная, пропахшая духами знать. А может, она всегда была такой? Может, я просто опьянён её иноземной красотой?

К полуночи наш экипаж двинулся в усадьбу. Воздух стал колким и неподвижным. Он обжигал лёгкие при каждом вдохе, а земля под копытами лошадей отзывалась глухим, каменным стуком, словно всё живое в ней вымерзло и застыло. Над полями, лишёнными снежного покрова, стелился густой, молочный туман. Он скрадывал очертания редких деревьев. Я даже пожалел, что в них не было разбойников.

Добравшись до усадьбы, я заметил, как горит свет в единственном окне. Я спешился и повёл свою лошадь в амбар за усадьбой. Господы шли далеко впереди, держась за руки.

Я зашёл в конюшню, внутри царил особый, густой запах — смесь свежего сена, конского пота, кожи и тёплого дыхания животных. Пол устлан толстым слоем соломы, а на него Игнатий кидал мох. Проходя мимо него, я похлопал его по плечу, в ответ он кивнул и затянулся от тонкой самодельной папиросы. Заведя лошадь в просторный денник, я погладил животное по спине.