Книга Баба Нюра против каменного века, страница 72 – Женечка Тимошкина

Да не одни когти принесли Дети ночи. Стали те чёрные звери выбирать себе средь наших меченых, тех, кто дар развил вдосталь, кто был силён, и льнуть к ним, и — кровь. Полоснёт зверь хозяина легонько когтем, лизнёт кровь, и связались. Как мы с Дымком когда-то. И как связывался меченый со зверем, так и вспыхивал в нём дар вдвое, втрое, будто масла в огонь плеснули. Выдохшиеся мои, обретя зверя, подымались с новой силой и били даром так, как и свежие не били. Меченый да фамильяр — это уж была не сила. Это была гроза.

А к Рарогу, что бился в самой гуще, погибая, подоспела не простая кошка. Подошла к нему сквозь сечу огромная, царственная, чёрная, что была у них, видать, за главную, матёрая, со шрамом через морду. Не оробела огня, потёрлась о него, пустила кровь. И как связался Рарог с той Кошкой, так и полыхнул во всю мощь, какой я в нём и не видала. Метка его разгорелась солнцем, и огонь хлынул от него, послушный, прицельный, страшный, и пошёл он сквозь орду, как коса по траве, и Кошка чёрная при нём, и не было им удержу.

И переломилось. Орда, что давила нас числом, дрогнула. Одно дело лезть на стену, и совсем другое — когда из ночи на тебя идёт чёрная смерть, рвёт когтями, а меченые с горящими глазами да со зверями при них косят тебя без жалости. Не выдержали. Побежали. Сперва задние, после и все. И покатилась Грымова тьма прочь, давя сама себя, бросая оружие, воя от ужаса перед Детьми ночи.

А Грым бежать не стал. Зверь он и был зверь, и кинулся он в последней злобе на Рарога, с дубьём, заревев. Да поздно. Рарог, в полной силе, с Кошкой при боку, встретил его. Недолго они бились. Полыхнул Рарог, и не стало Грыма, сгорел дотла, как солома, развеялся пеплом. Так кончился тот, кого Костень посадил на Турхово место.

А Костеня я нашла сама. Он не бежал и не дрался. Стоял на пригорке над гибнущей своей ордой, костяной мешок прижав к груди, и глядел, как рушится дело всей его жизни, и шептал, призывал свою Голодную. Да Голодная не шла. Не пришла к нему богиня смерти, бросила, как бросает всех. Подошла я к нему, одна, без оружия. Поглядели мы друг на друга, жизнь и кость, зелень и смерть.

— Что, шаман, — говорю. — Не сыта твоя Голодная? Так я тебе скажу, отчего. Оттого, что смерть смертью не накормишь. Сколько ни режь, всё мало. А жизнь — она родит. Оттого нас и больше, и крепче. Ты резал, а я растила. Вот и весь сказ.

Не ответил Костень. Затрясся весь, поднял на меня свои кости, не то проклясть хотел, не то ударить. Да тут подошёл Дымок. Сел рядом со мной, поглядел на костяного жёлтым своим глазом. И не понадобилось мне ничего делать. Шагнул из тьмы один из его рода, неслышно, и не стало Костеня. Прибрала кость богиня, да только не его Голодная, а та, другая, ночная, что растит живое. Своими зверьми прибрала служителя смерти. Поделом.

К утру всё было кончено. Орды не стало: кто полёг, кто сгинул в ночи, а покорённые, кого Грым гнал силой, побросали оружие и пали нам в ноги, и тех мы не тронули, после в свой народ приняли, не звери ж мы. Долина была завалена телами, и ров полон, и стена в копоти и крови, и хоронить нам было кого, своих, и плакать было о ком. Победа далась дорого. Война дёшево не даётся.

А я, как стихло, как погнали последних, кинулась искать Ваньку. Весь бой нутром при нём была, а тут потеряла его в дыму, в сутолоке, и обмерло сердце. Металась по стене, по двору, звала, и горло перехватило так, что и крикнуть не могла. И нашла. Стоял он у самого рва, чумазый, в копоти, в чужой крови, измотанный до серости, а живой, целёхонький. Я к нему, сгребла, стиснула так, что он пискнул, и ревела в его светлую макушку, и не могла остановиться, и всё ощупывала: цел ли, цел ли. Цел. Уберегла. Услыхала меня богиня и тут: дитя моё уберегла.