Книга Баба Нюра против каменного века, страница 70 – Женечка Тимошкина

А Ванька рвался на стену вместе со всеми. И вот тут, признаюсь, сердце моё разрывалось надвое. Мал он был ещё, дитя, шесть годков, ну семь, от горшка два вершка. Какое ему место в сече, средь взрослых мужиков, средь крови да смерти? Я его гнала. Сиди, кричала, в пещере, с малыми, не пущу. А он упёрся, как умел упираться только он, и глядел на меня голубыми своими глазищами, и было в них такое, что я дрогнула. Дар-то у него был не детский. Хлыст его водяной да иглы ледяные били вернее иного взрослого, я сама его тому учила, и на стене от него было больше проку, чем от десятка мужиков. Умом я это понимала. А сердцем была готова всё на свете отдать, лишь бы убрать его подальше от беды. Потому что одно дело самой под смерть идти, к этому я привычная, всю жизнь хожу. А дитя своё под смерть пустить — это, скажу тебе, такая мука, какой и врагу не пожелаешь.

Оставила я его. Скрепя сердце. Да только всю ту битву, что бы я ни делала, как бы ни командовала, краем глаза, нутром, всем существом своим я была при нём. Где Ванька. Цел ли. И всякий раз, как он бил даром, как мелькала его светлая макушка в дыму, у меня обрывалось всё внутри, и шептала я, не переставая, той, что наверху: убереги. Его убереги. Меня бери, а его убереги.

И накатила орда на нашу стену, на наше узкое горло, заревела, полезла. Тут мы их и встретили.

— Бей! — крикнула я, и пошло.

Поднялся Рарог, и полетел с его ладони первый огненный шар, и грянул в самую гущу, и раскидало их огнём, горящими. А следом ударила вся моя десятка. Полетели огненные шары в скученную у горла орду, защёлкали водяные хлысты, снося передних рядами, разверзлись под ногами лезущих ямы, глотая их живьём, выросли из земли каменные колья. Ванька морозил ров, и лезущие скользили, падали, ломались. Бил мой народ скупо, точно, страшно, как я учила, в тесное горло, где орда сбивалась в кучу и не могла ни рассыпаться, ни обойти. И валилась орда у нашей стены грудами, и захлёбывался ров.

А ответить им было нечем. В том и была вся наша надежда. У Грыма была тьма народу, дубьё да злоба, а магов не было ни единого: своих-то меченых они всех на камень снесли, Голодной скормили. Сила без дара. И перла та сила на дар, обученный, прицельный, и гибла, и не могла достать нас за стеной, за рвом, за огнём. Десяток моих держал тысячи.

Да только тысяч было много. Страшно много. Мы их косили, а они лезли и лезли, по своим же телам, по горящим, по мёртвым, заваливая ров трупами, и через тот страшный мост перли новые. Грым гнал их в спину, не жалея, тьму за тьмой, как в прорву. А мои уставали. Дар-то не бездонен, я ж говорила. Метнул маг шар, другой, третий, и сел, выдохся, надо ему роздых, а орда не ждёт. Я их меняла, отводила выдохшихся, ставила свежих, поила, бранила, держала, как могла. Но и свежих было всего десяток, а орде конца не виделось.

К полудню стало туго. Завалили они ров своими мёртвыми, поднялись по нему к самой стене, полезли наверх, цепляясь. И тут я крикнула:

— Ванька! Лёд! Давай лёд, сынок!

И Ванька, собрав все силы, ударил даром по той живой лезущей стене, и сковал её льдом, и обледенело всё, и трупы, и живые, и не удержались лезущие, и осыпались вниз грудой. Передохнули мы малость. Да я видела: долго так не выстоять. Слишком их много, а нас горстка.