Книга Баба Нюра против каменного века, страница 62 – Женечка Тимошкина

Воротились мы со сходки победителями, а на сердце было и радостно, и тяжко разом. Радостно оттого, что Костеня посрамили, что племена к нам качнулись, что шли мы домой, прибывая числом. А тяжко оттого, что знала я твёрдо: война теперь не отвернёт. Грым ушёл взбешённый, опозоренный, а такой не уймётся, покуда не отомстит. Жди беды. И эта близость беды, это чёрное «может, не доживём», оно-то во мне всё и перевернуло.

Весь год бегала я от Рарога, как девка: фыркала, гнала, пряталась за своё «старая». А тут, как вернулись со сходки, поглядела я на него, на огненного моего, что шёл рядом и берёг меня всю дорогу, и подумала: а ну как через месяц-другой ляжем мы оба под Грымовым дубьём, и не станет ни его, ни меня. И к чему я весь год колупалась, гордыню тешила, «старая» да «не время». Время-то, может, всё и вышло. Девяносто лет прожила, чужих нянчила, а своего счастья и краем не нюхала. Ни разу. Ни единого. И вот богиня под самый конец дала мне молодое тело, и человека дала, что глядит на меня, как на свет в окне, а я что же, так и помру, не взяв? Дура. Старая гордая дура.

В ту ночь я к нему и пришла. Сама. Отослала Ваньку ночевать к соседским ребятишкам, благо они теперь водились, села у огня, где он сидел, близко, и сказала тихо:

— Слышь, Рарог. Ты всё «моя» да «моя». А я тебе вот что скажу. Дура я была, что гнала тебя. Война идёт. Может, и не доживём оба. Так нечего и тянуть. Раз уж богиня свела огонь да зелень, пускай хоть сколько-нибудь погорим вместе. Покуда живы.

Он поглядел на меня своими жёлтыми глазами, и в них занялось, и потянулся он ко мне, осторожно, бережно, будто боялся спугнуть, будто не верил. А я не спугнулась. Девяносто лет одна, а тут, на старости лет, в молодом теле, обняли меня сильные руки, обдало его жаром, огненным, и стало мне так, как, может, и в той далёкой жизни не бывало.

Что было дальше, про то сказывать не стану: не твоё дело, да и моё одно. Скажу лишь, что в ту ночь баба Нюра, что весь век чужое тепло раздавала, сама наконец согрелась. Дорвалась до своего. Поздно? Может, и поздно. А счастье, оно и краденое, и позднее, всё счастье.

И зажили мы с того дня иначе. Не таясь. Огненный вождь и ведунья, по нашему ли обычаю, по ихнему, а только все теперь знали: эти двое вместе. И было нам хорошо, до того хорошо, что я порой пугалась: за такое счастье жизнь обычно спрашивает дорого. Да гнала я ту мысль. Брала своё, покуда давали. Краденое у войны счастье, по краешку, по денёчку, а всё одно своё.

А меж тем валил к нам народ. Со сходки прослышав про нас, потянулись племена и роды, кто целиком, кто остатками, всё бежали от Костеневой орды, от ножа Голодной, к нам, под мою, прости господи, руку. Меченые льнули сами, им у нас был рай. А вот простого, дикого народу привалило столько, и такого сырого, прямо из каменного века, что я скоро поняла: прежде войны с Грымом ждёт меня война потруднее. Не с дрекольем. За самих этих людей. Слепить весь этот пёстрый, чужой, перепуганный сброд в один народ, да за одну зиму, покуда не пришёл Грым, вот это и было самое трудное из всего, за что я тут бралась.

И про ту зиму, про то, как ковала я из дикой толпы один народ, через драки, и кровь, и беду, у меня особый сказ. С него и начну.