Книга Баба Нюра против каменного века, страница 36 – Женечка Тимошкина

А посреди той стужи Манька надумала котиться.

Я давно ждала, готовилась. Бок у неё опустился, вымя налилось, стала она беспокойная, копала подстилку, оглядывалась на свои бока, мекала жалобно. Я и поняла: пора. И ту ночь, самую, как назло, морозную, когда выла за дверью метель, мы и просидели при ней, при роженице.

Окот у неё был первый, а первый окот, что у козы, что у бабы, дело нелёгкое. Маялась моя Манька долго. Тужилась, кричала дурным голосом на весь свод, и Ванька перепугался, прижался ко мне, а кот забился в дальний угол, не любил он такого. А дело не шло. И как глянула я, так и обмерла: козлёнок шёл неправильно, не так, как надо, застрял, и ни туда ни сюда, и Манька уж стала выбиваться из сил.

Тут, не приведи господь, потеряешь обоих, и мать, и приплод. А я хоть и не повитуха, а в детдоме всякого навидалась, и в деревне в детстве, как телятся-котятся, видела, да и не пустая теперь баба, с даром. Засучила я рукава, вправила руку, нащупала, повернула козлёнка, как надо, ласково, без рывка, приговаривая Маньке, как приговаривала бы роженице: тужься, милая, давай, родимая, ещё чуток. И то ли руки мои дело знали, то ли дар мой, жизнь, в них проснулся и пособил, я уж и не разберу. Только повернулся козлёнок, пошёл, и выскользнул мне в руки, мокрый, горячий, живой.

Живой! Я обтёрла его, прочистила нос, дунула, шлёпнула легонько, и он мекнул, тоненько, обиженно, в первый раз. Манька, обессиленная, повернула голову, поглядела и замекала ему в ответ, и принялась вылизывать. А следом, гляжу, и второй пошёл, этот уже легко, сам. Двойня. Два козлёнка, мокрые, тонконогие, нелепые, тыкались в материн бок, искали вымя. Новая жизнь. В самую глухую, в самую мёртвую зимнюю ночь, под вой метели, у нас в пещере народилась новая жизнь, сразу две.

Сидела я на соломе, в крови да в слизи по локоть, измотанная вконец, и ревела от счастья, как дура. Бездетная баба Нюра приняла роды, своими руками вытащила на свет двух живых тварей. Богиня жизни, говоришь? Ну вот тебе и жизнь. Прими работу.

А наутро было молоко. Настоящее, тёплое, козье молоко, ради которого я эту злыдню по осени и ловила. Подоила я Маньку, нацедила полную плошку парного и подала Ваньке. Он хлебнул, зажмурился, и расплылся весь, до ушей. Молочные усы. Дитя, что всю свою короткую дикую жизнь не знало молока, пило парное и жмурилось от счастья, а я глядела и думала: вот ради этого всё и было. Ради этой плошки. Ради этих усов.

Только одно скажу: коли думала я, что Манька была злыдня прежде, то теперь, при детях, она показала, что такое настоящая злыдня. Стала она мать, а козья мать лютее медведицы. К козлятам своим не подпускала никого, кроме меня, да и меня едва терпела. Ванька сунулся погладить, схлопотал рогом. Дымок прошёл мимо в трёх шагах, так она через всю пещеру на него кинулась, гремя загородкой, чуть стену не снесла, и наш котище, забыв про всё своё кошачье достоинство, сиганул на самый высокий камень и сидел там, нахохлившись.

«Эту корову, — желчно заметил мне кот в голове, — надо было обратно в горы пустить. С козлятами в придачу. Мяу».

— Цыц, — говорю. — Молоко её пьёшь? Пьёшь. Вот и помалкивай.

«Я из принципа, — отозвался кот. — Молоко это так, к слову, мяу».

Так мы и одолели самую злую часть зимы. С двумя козлятами, с молоком, с полным погребом, в тепле, всей нашей пёстрой семьёй: я, Ванька, ворчливый кот, лютая коза с приплодом да кролики. Метель ещё мела, а уж чуялось, что зима пошла на убыль, что недалёк и свет. Мы выстояли. Первую, самую страшную нашу зиму выстояли, и не просто выжили, а прибыли, новой жизнью прибыли.