Книга Баба Нюра против каменного века, страница 35 – Женечка Тимошкина

Сидела я с горшком воды в руках и тихо плакала, сама не знаю, от чего больше, от страха ли, от радости. Бездетная баба Нюра, что весь век чужую жизнь нянчила, под старость оказалась отмечена богиней жизни. Смех и слёзы. Поди ж ты.

«Ну, потекла, — проворчал в голове кот. — Бабы. Меченая она. Велика весть. Я это с первого дня знал, носом чуял, мяу. Ты лучше рыбки мне дай, по такому случаю».

Проснулся на мой плач Ванька, подполз, уставился.

— Баба плачет? — спросил, нахмурясь, готовый и сам зареветь за компанию.

— Не плачу, Ванюша. Это я так, от радости. Гляди, и у бабы метка, как у тебя. — И показала ему висок.

Он потрогал мой росток пальчиком, потом свой ледяной узор, посерьёзнел, подумал крепко своей детской думой и выдал:

— Баба и Ваня. Одинаково.

— Одинаково, родной, — обняла я его. — Меченые мы с тобой оба. Свои.

Так и зажили мы ту зиму, втроём да вчетвером, под вой метели, в тепле и тесноте. Я научилась слышать кота, и пошли у нас с Дымком перепалки на два голоса в моей же голове, и не было им конца: я ему про совесть, он мне про рыбу, я его дармоедом, он меня дурой. Ванька лопотал своё, коза бодалась, кролики плодились. А я, отмеченная богиней жизни, сидела посреди этого тёплого живого гомона, в самую лютую стужу, с полным домом тех, кого спасла и пригрела, и думала: вот оно, моё. Вот за этим, видать, меня сюда и звали. Нести жизнь. Я её весь век несла, бездетная, и сюда принесла. Знала богиня, кого выбирать.

А Манькин бок круглился день ото дня. Близился срок. И чуяла я, что главное у нас этой зимой ещё впереди.

Перевалила зима за середину, и потянулись самые глухие, самые тяжёлые её дни. Те, что и в прежней, тёплой жизни были не сахар, а тут, в каменном веке, в пещере под завьюженной горой, и подавно. Мороз стоял лютый, метель мела по нескольку дней кряду, не выпуская носа за дверь. Запасы наши, слава богу, держались, погреб кормил, ледник берёг, дрова грели, но всё одно сидение взаперти выматывало. Короткие дни, длинные чёрные ночи, вой ветра, теснота. Я порой и сама подвывала тихонько в лад метели, до того доходило. Война, и та так не выматывала, как эта первая бесконечная зима.

А чтоб не одуреть вконец от безделья да от тоски, я завалила себя работой, благо зимой в избе её всегда полно, лишь бы руки приложить. Перво-наперво пряжа. Крапивного волокна я по осени надёргала и насушила вороха, и теперь, в долгие вечера у печи, сидела и пряла. Сладила себе веретено, простое, из палочки да глиняного кружка-грузила, и сучила нить, кривую поначалу, потом ровней. А из нити стала ткать. Сбила из жердей рамку, натянула основу и пошла переплетать, нитка за ниткой, грубую холстину, первую мою в этом мире тряпицу не из шкуры, а тканую. Корявая вышла, в узлах, а своя. Из такой и рубаху можно справить, и что хочешь.

Плела я и коврики, из лозы да из камыша, на пол, чтоб не по голому камню ходить, а один постелила к самому входу, ноги вытирать, потому что грязь в дом я и в каменном веке пускать не намерена была. Шила из выделанных шкур тёплую одёжу, и себе, и Ваньке, на смену да на вырост.

А пуще всего сверлила меня одна дума, и смешная, и до зарезу важная. Стены. Голые, закопчённые, тёмные стены пещеры. Какая ж это изба без белёных стен. Непорядок. И надумала я белить. Набрала я ещё по осени известняка, белого камня, пожгла его в печи на самом жару, дала рассыпаться, залила водой, и зашипела, забулькала известь. И вот этой известью, дура старая, я и выбелила нашу пещеру изнутри, как белила когда-то избы у нас в деревне, как белили после войны всё подряд, к каждому празднику. Ванька таскал за мной плошку и помогал, мазал, где доставал, и перемазались мы оба в белом по уши. А как просохло, поглядела я кругом: батюшки. Светло. Бело. Чисто. Не звериная нора, а горница. Дымок, обойдя выбеленные стены, поглядел на меня так, будто впервые усомнился, в своём ли я уме. «Совсем, мяу, рехнулась баба, — заметил он. — Пещеру белит». А мне было всё равно. Сидела я в своей белой пещере, при огне, и была счастлива, как, может, и в той жизни не бывала.