Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 38 – Ольга Вереск

В зеркале туалета опухшие глаза, искусанные губы. Вчера эти губы касались его руки. Сегодня еду просить деньги. Лицо горит.

— После вчерашнего? — Лена отступает от меня на шаг.

— Он может дать деньги. — Я не могу на неё смотреть.

— За что? — Лена понижает голос, и я только качаю головой.

Она берет меня за локоть.

— Узнай сначала. Ничего не обещай, пока не услышишь все.

Киваю. Слишком старательно. Лена хмурится.

У Зверевых тихо. В прихожей стоит чемодан, который, видимо, решили не брать. Данила открывает сам. Смотрит на мое лицо, на пакет с домашней одеждой.

— Ты спала вообще? — он хмурится, придерживая дверь.

Смотрит слишком внимательно — не на пакет, на рот и на шею. Такой же взгляд был вчера у библиотеки. Хочется поднять воротник и закрыться. Проходя, задеваю его плечом: после больничного холода чужое тепло бьёт слишком сильно, и я делаю вид, что этого не заметила.

В гостиной На каминной полке нет свечи. Зато кресло стоит на том же месте. Я выбираю стул подальше.

Кладу перед ним счет и заключение.

Он читает долго. Я слежу за пальцем, которым он ведет по строчкам. Вчера целовала эти костяшки. Сегодня опять прошу.

Губы сами вспоминают соль его кожи, хотя я смотрю только на бумагу. Свожу колени под стулом и злюсь на себя: в этой комнате тело включает память раньше, чем голова успевает сказать «не сейчас».

— Сколько точно не хватает?

— Сто пятьдесят. Лена предложила десять, еще можно собрать…

— Я спросил точную сумму. — Данила обрывает меня взмахом руки.

— Сто пятьдесят.

Он возвращает документы, но счет оставляет.

— Дам. На условии.

Жду.

— Переезжаешь сюда на неделю.

Смотрю на него, не сразу понимая.

— Зачем? — у меня пересыхает во рту.

Во рту сухо. В животе тепло и страх вместе. «Здесь» значит его дом, его коридор, его дверь рядом. Значит ночь, в которую он может постучать. Значит я буду слышать, как он дышит за стеной.

— Будешь рядом. Занятия, поручения. Всё, что скажу. — Он откидывается в кресле, не сводя с меня глаз.

Взгляд тяжёлый, низкий. Скользит по свитеру. Я знаю этот взгляд. Знаю, чем он кончается у меня в голове. Сжимаю край стула.

— Занятия и так каждый день.

— Значит, тебе несложно.

Он говорит так, будто предлагает сократить дорогу. Даже пожимает плечом.

— Мать с отцом уехали. Комнат хватает.

Пустой дом. Мы двое. Слова садятся ниже груди.

— Я должна ездить к маме, — говорю, придавив ладонью рот.

— Будешь ездить. Возвращаться будешь сюда.

— А университет?

— На неделю можешь забыть, — он пожимает плечом.

— Нет, — отрезаю, подавшись вперёд.

Слово выходит раньше страха. Данила смотрит на меня внимательнее.

— Мне осталось только стипендию потерять. Я буду ходить на пары, когда смогу. И к маме. Это не обсуждается.

— Ты еще условия ставишь, блядь?

— Говорю, что не смогу выполнить.

Он откидывается на спинку кресла. Жду, что потребует теперь.

— Ладно. Пары, больница. Все остальное время мое.

— Что значит твое?

Голос садится. «Моё» вчера уже звучало в этой гостиной — тогда про Андрея. Сейчас он говорит это мне. Пульс поднимается в горло и ниже, против воли.

— Готовишь, приносишь, делаешь, что прошу. Не споришь при людях. Ночью остаёшься здесь. Семь дней.

Ночью. От этого слова сразу жарко. Представляю его дверь и свою, и что будет, если постучит. На стуле слабеют колени, и я это чувствую раньше, чем успеваю разозлиться.