Книга А потом я проснусь, страница 101 – Алайна Салах

— Так-так, — шутливо тяну я. — В мою машину прокрался пессимист. — И спрашиваю уже серьезнее: — Что за глупости, а? Я думал, что твой девиз: если сегодня хорошо, значит, завтра будет еще лучше.

— Я тоже так думала. А сейчас все чаще ловлю себя на мысли, что боюсь все потерять.

Она резко поворачивается, и в ее глазах проступает неподдельное отчаяние.

— Я даже мечтать не могла, что моя жизнь когда-нибудь будет такой… Что я буду работать в офисе за компьютером, в обед пить капучино из кофемашины, кушать в ресторанах, и что появится такой парень, как ты… Умнее меня в тысячу раз и такой красивый… И что у меня будет собственный заграничный паспорт, и мы вместе отправимся путешествовать…

Она в очередной обескураживает и сбивает меня с ног своей искренностью. Даже если речь идет о ее страхах.

— Мне приятно, что ты считаешь меня умным и красивым… — пытаюсь пошутить я, чтобы хотя бы немного снизить возникший градус сентиментальности.

— Я ведь думала, что всю жизнь безвылазно проживу в Иркутске, — продолжает лихорадочно шептать она, будто меня не слыша. — Лет через десять наскребу денег, чтобы открыть собачий приют и всю жизнь буду помогать животным. Про личную жизнь совершенно не думала, и меня все устраивало. Не зависеть от чужого отношения… Самой распоряжаться своей жизнью.

— Ты взрослеешь и узнаешь много нового. Это нормально, что твои приоритеты меняются.

— И мне все равно страшно. Больше всего из-за того, что наши с тобой отношения могут когда-то закончиться. И тогда я не буду знать, как мне жить.

Услышанное все больше меня удивляет. Понятия не имел, что в ее голове могут бродить такие мысли.

— Зачем ты вообще об этом думаешь? У нас все хорошо. Для чего омрачать себе настроение тем, что возможно никогда не произойдет?

— Не знаю. Это выше меня. Помнишь, я говорила про своих родителей? Что они любили меня так, как могли.

Я киваю. Конечно, помню. Эта фраза в каком-то смысле перевернула мой мир.

— А сейчас я эгоистично хочу, чтобы ты любил меня так, как никто никогда не мог, — шепотом говорит она, уставившись себе в колени. — Потому что я так сильно влюбилась в тебя, что мне страшно.

Дорогой из аэропорта Ларнаки разговор с Ярославой не клеится. Прилипнув в окну арендованной мной Вольво, она завороженно следит за мелькающими пейзажами и отказывается отвечать на мои вопросы.

— Сначала вещи положим, а потом к родителям заедем или наоборот? — повторяю в третий раз. — Ты очень голодна или можешь потерпеть?

Будто нехотя отвернувшись, она смотрит на меня: взгляд расфокусированный, на губах блуждает улыбка.

— Что? Не… Я не голодная… А тут все настолько по-другому… Пальмы настоящие… Я будто в другой мир попала. А мы летели-то всего четыре часа. От Иркутска до Москвы дольше. И небо такое синее…

— То есть, тебе нравится?

— Да, — кивает. — Хотя я до сих пор не могу поверить… Сказка какая-то… И то, что люди на другом языке разговаривают — тоже так непривычно.

— Это потому непривычно, что ты в первый раз заграницей. Съездишь еще в пару стран — и чужая речь будет казаться тебе обыденностью.

Молча мотнув головой, Ярослава снова отворачивается к окну. Не знаю, что именно она отрицает: то, что сможет быстро привыкнуть к иностранному языку или то, что когда-то получит возможность путешествовать. Наш разговор в машине о том, что все хорошее может закончиться, до сих пор не выходит у меня из головы. Кого-кого, а Ярославу я не считал склонной к рефлексии.