Книга Аморальные, страница 56 – Алайна Салах

Я аж вперёд подаюсь от такого намёка.

— Ты о чём, блядь?

— Про сожительницу твою, которая тебя против меня настроила, — маманя выплёвывает. — Мужики все идиоты как один. Что отец твой был, что ты. Мать ведь ценить надо, потому что она мать! А эти письку послаще увидят, и всё, мозги набекрень. Думаешь, я не знаю, для чего она тебе в уши дует? Чтобы ты от меня подальше держался и все деньги только ей были. Так и очнёшься и без матери, и без штанов. Обует тебя, дурака.

Хуй знает, как этот понос словесный до конца дослушал. Я-то думал, она за пару недель мозги хоть чуток напряжёт, а нихуя. Заявилась, чтобы опять говна раскидать. Может, реально крыша у неё потекла? Я уж и так её в последний раз загасил, но она ещё больше начала выёбываться.

— Ещё хоть слово против Эммы вякнешь, я тебя за шкирку возьму и нахуй с балкона спущу, — цежу сквозь зубы. — Усекла меня?

У меня ебальник, видать, бешеный, потому что маманя сразу труханула.

— Вот она как тебе мозги промыла… — лепечет, вытаращив глаза.

— Да тебе, блядь, вечно виноватого надо найти! — кулаком по столу ебашу. — Полжизни батя у тебя говном был, потом я, теперь Эмма. А ты сама-то что из себя представляешь?! Хули ты сделала, чтобы с тобой кому-то время охота было проводить? Только ноешь, блядь, и бабки клянчишь. И всё-то тебе дохуя должны, как будто ты лялька или ипотека! Говори быстро, чего припёрлась, и вали нахуй отсюда.

Эта в кресло вжалась и глазами заморгала, как будто заревёт. Вот как, блядь, с ней нормально общаться? Она либо говном брызгает, либо ноет.

— Домработница зарплату требует. И ведь, скотина, знает, что у меня с деньгами проблемы, и всё равно…

Я на неё пялюсь в ахуе, гадая, угорает она или всерьёз. Теперь домработница у неё сука, потому что бабки за работу хочет. А то, что она уже давно в курсе, что платить будет нечем — это похуй.

— А ты чем раньше думала-то? Тебя, блядь, хоронить скоро, а ты всё под пиздюшку косишь. Сама теперь разъёбывайся.

— А что мне делать-то сейчас? — скулит. — Она орёт, деньги требует. Говорит, что больше ни дня не выйдет.

Я морду руками закрываю и ржу в голос. Бля-я-я. Родственники у меня, сука, как из кунсткамеры. А я, помнится, пиздюком ещё ревел и на батю быковал, когда он с ней разводился. Да это чума ещё похлеще Эриковской.

— Работать пиздуй, ёбтэ, — говорю и встаю. — Нет других вариантов.

— Костя! — она следом вскакивает и давай в голос реветь. — Костя, пожалуйста… Не бросай меня… Мне страшно… Я ведь всю жизнь не работала… Кому я теперь нужна буду? А Мила придёт с утра, мы хоть разговариваем… Я постараюсь меньше проблем тебе доставлять… Только, пожалуйста, не бросай. Ты ведь единственная моя семья. Больше никого не осталось.

Я пару секунд пялюсь на её перекошенное лицо и, матюкнувшись, пиздую на выход. Устроила концерт, корова старая. И главное, нет бы с самого начала нормально зайти. Мол, Костя, ты мой единственный сын, а я овца, которая берегов не видит и нихуя в этой жизни не умеет, но вот такая как есть. Другой матери у тебя нет, поэтому дай бабок. Так хоть честно бы было. Но нет же, блядь. Надо было сначала всех вокруг обосрать, а потом сопли на кулак наматывать. А вот хуй ей теперь. Пусть ещё голяком посидит.

В кабинет захожу и в кресло падаю. Всего пять минут вместе с ней — и как будто смену у станка отъебашил. Пиздец, конечно, маманя кровопийца.