Книга Искатель, 2012 №1, страница 39 – Александр Юдин, Евгений Константинов, Владимир Гусев, и др.

На этюде, выдержанном в классическом стиле, уже узнавалась гора, возвышающаяся над пляжем. Ее цвет был желто-песочным, море, как и полагается, темно-синим.

— Здравствуйте. Романы довольно часто пишут в соавторстве, но чтобы картины...

Блондинка подняла глаза, улыбнулась, поправила волосы.

— Мы с дочерью тоже делаем это впервые.

— По-моему, у вас неплохо получается. Не спорите из-за оттенков?

— Я пишу море и небо, моя соавторша — пляж и берег. Не о чем спорить.

Дочь направилась было к нам, но, увидев рядом с матерью незнакомого мужчину, повернула к морю.

— Мам, я искупаюсь.

— Далеко не заплывай!

— Не волнуйся, я вдоль берега.

Дождавшись, пока художница вновь посмотрит на меня, я сказал:

— Вы пишете Воду и Воздух, дочь Землю, надо всем этим — Огонь солнца. Четыре стихии.

— Есть еще пятая — Жизнь.

— К сожалению, она не вечна, в отличие от других стихий.

— В этом и трагедия. Не жизни — каждого человека, осознавшего свою смертность.

Я подумал, что это даже хорошо — плыть к солнцу, источнику Огня, а не к темной, постепенно исчезающей грани между Водой и Воздухом. Плыть не прочь от Земли, но так, словно у меня снова есть цель.

Разве тыне чувствуешь, что я не хочу целовать тебя?

— Сударыня, хотите, я подарю вам бессмертие?

Все. Приплыли.

Я тряхнул головой, но чище и просторнее в ней не стало. В глазах суетились какие-то мушки, и почему-то серебряные, с отливом. А во рту... во рту было такое, ну, как бы сказать? Словно кошки нагадили, но не по-большому, а по-маленькому. И еще эта шишка на затылке...

— Ты как?

Вид у Милы был аховый. Растрепанная, жилет порван. Но спокойная, как мамонт, как мамонтиха то есть.

— Нормально, — кивнул я, солгав на все сто процентов. Чувствовал я себя преотвратно, да по-другому и быть не могло. Но это ничего. Спасибо — жив, а что здоров — дело третье.

— Где все?

Прежде чем ответить, Шелестова посмотрела по сторонам, словно хотела пересчитать всю нашу команду. А считать-то оказалось и некого.

— Не знаю.

Я хотел подняться, но не смог. Голова закружилась, проклятые мухи совсем озверели, те еще дрозофилы, так и множатся, так и множатся. Я перевернулся на живот, уперся руками и оторвал себя от земли. Со стоном и скрипом. За такую немощь в былые времена прапорщик Залога меня бы со свету сжил. Я бы у него сутки напролет упор лежа принимал!

Подтянув колени, я утвердился на четырех точках и только хотел продолжить движение дальше и вверх, как меня вывернуло наизнанку. Сначала выплеснулась вода с зеленоватой пеной, потом стало корежить на сухую. Все-таки большую часть океанской водицы я выдал ночью, прежде чем то ли заснуть, то ли сознание потерять. Второе — вернее. Не помню, чтобы мне что-нибудь снилось, даже завалящего кошмара какого. Значит, и не было его. Значит, вырубился я основательно.

Прокашлявшись и прочихавшись, я взглянул на Милу. Она смотрела мимо меня — в сторону моря, и глаза ее были как осколки плохо вымытой молочной бутылки — мутные.

Я сглотнул: вот же, давно нет в моей жизни ни комвзвода Залоги, ни молока в бутылках, сплошь в картоне, а помнятся и тот, и те. Я сглотнул еще раз. Горько, а все же не так мерзко, как раньше. Притомились киски, ну, хоть какой-то позитив.

Дождавшись, когда в голове прояснится окончательно и бесповоротно, я поднялся на ноги. Колени дрожали, плечи не желали распрямляться, но все же я вновь стал существом прямоходящим. И это было отрадно.