Книга Дух Офуми, страница 105 – Окамото Кидо

Старик пояснил, что поначалу беглец и вправду намеревался вернуться в родные края, в Кадзусу. Но, заприметив, что шайка Кихэя промышляет разбоем, быстро смекнул: держаться таких людей ему куда сподручнее и выгоднее. Домой идти было опасно – старые знакомцы могли признать в нем каторжанина и выдать властям. А в Эдо, под крылом морских бандитов, можно было надежно затаиться и сытно жить. Тем более что у Кихэя и его головорезов, при всей их отчаянности, была одна слабость: они до дрожи в коленях боялись всего сверхъестественного.

— Вот он и принялся разыгрывать перед ними роль не то юродивого, не то водяного чудовища, – продолжал старик. – Нельзя сказать, что он во всем притворялся: человек он был и без того жутковатый, ожесточившийся, а после десяти лет островной жизни и вовсе одичал. Но кое-какие черты он подчеркивал нарочно. Сырую рыбу поглощал прилюдно, чтобы нагнать страху на сообщников. Глаза пучил, хранил зловещее молчание, когда ему это было на руку, а когда того требовал случай – принимался неистово кричать о приближении бури. В штормах и приливах он, надо отдать ему должное, понимал немало: прожив столько лет в обнимку с морем, нельзя не научиться читать знаки на небе и чувствовать перемену ветра. Был ли он при этом великим провидцем – за то я и сейчас не поручусь. Может, глаз у него был по-особенному наметан, а может, просто удача сопутствовала ему в предсказаниях. Но для таких суеверных дураков, как Кихэй, и этого хватало с избытком.

— А какова была его дальнейшая участь?

— А дальше его, конечно, повязали. Побег из ссылки, убийство несчастной Отовы, разбойные дела шайки – улик против него набралось предостаточно. Кончил он свой путь на плахе. Кихэя и его подручных тоже скрутили всех до единого, никому уйти не удалось. Только вот один пустяк занимает меня и по сей день: сколько в этом человеке было истинной дикости, а сколько – холодного, змеиного расчета? Сдается мне, и того и другого в нем было поровну. Оттого-то образ его и вышел таким зловещим.

Старик на мгновение умолк, глядя на тающий дымок своей трубки, а затем усмехнулся.

— А знаете, ведь и после того как его не стало, люди в прибрежных лавках еще долго шептались, будто в ненастные, штормовые вечера какой-то обросший волосами человек вновь выныривает из пены у Синагавы и хрипло просит сырой рыбы. Ну, это уж, сами понимаете, пустые домыслы. Человека давно в живых нет – а страх перед ним в сердцах остался. Удивительно, но страх у людей порой куда живучее самого человека.

На этом старик Хансити завершил свой рассказ. А мне, пока я слушал его неспешную речь, всё время виделось то ясное весеннее море у Синагавы, то безумец с растрепанной гривой, то бездонная черная вода, по которой одинокий пловец движется в ночи, словно существо и впрямь не совсем человеческой природы.

В ту пору дел у меня было невпроворот, и случалось так, что я по три, а то и по четыре месяца кряду не показывался на пороге дома старика Хансити. Однако когда я, словно внезапно спохватившись, заглядывал к нему без особого на то повода, он неизменно встречал меня всё с той же мягкой и доброй улыбкой.

— Что это с вами сталось? – говаривал он. – Давненько вас не было видно. Работы, верно, навалилось много? Ну и прекрасно, так и должно быть. Молодому человеку негоже вечно отираться подле одних лишь стариков. Но знаете, когда сам состаришься, молодежь почему-то становится особенно дорога сердцу. Из всех, кто ко мне нынче захаживает, вы один только и есть настоящий молодой человек. Сыну моему уже сорок миновало, он иной раз навещает меня с внуком, но внук, напротив, еще слишком уж мал. Ха-ха-ха!