Книга Рука на Стекле, страница 56 – Джон Гришем

— Я пойду.

Сандра подняла голову. Анна посмотрела на Лиз. Марта перестала пить.

— Куда? — спросила Сандра.

— На север.

Тишина. Раньше это слово было запретным. Тем, о чём не говорили. Потому что на север не ходили. Потому что Мэтью не ходил на север, и никто не спрашивал почему. Сегодня Лиз сказала его. И лес не дрогнул. Не сдвинулся, не сжался. Стоял. Ждал.

— Ты не дойдёшь, — сказала Анна. Тихо, без злости. Как констатируют.

— Может. А может, дойду.

Лиз посмотрела на Мэтью. Он стоял у плиты, руки на боках, смотрел на неё. Не на лес. На неё.

— Дороги нет, — сказала она. Не вопрос. Старое, привычное.

Мэтью молчал. Смотрел на её лицо, на её руки, на рюкзак, который она уже достала из палатки. Маленький. Достаточный.

— Хорошо, — сказал он.

Одно слово. Тихое. Не разрешение, не запрет. Просто «хорошо».

Лиз кивнула. Один раз. Взяла рюкзак, закинула на плечо. Посмотрела на поляну. На пень, на кружки, на пар, который уже не поднимался. На Сандру. На Анну. На Марту. На Мэтью.

Не сказала «прощайте». Не обернулась. Пошла. К лесу. К стволам. К тому месту, где между соснами был свет.

Она вошла между стволами. Мох под ногами мягкий, тёплый, не хлюпал. Принимал. Она шла. Шаг. Второй. Третий. Стволы расступались. Не сжимались за спиной. Расступались. Как будто ждали. Как будто знали, что она придёт.

Тропа была.

Узкая. Новая. Её не было вчера. Не было позавчера.

Сегодня была. Тонкая, едва заметная. Мох примят. Ветка сломана. Капля на листе. След. Один. Её.

Лиз шла. Не считала шаги. Не смотрела назад. Ноги несли. Раньше тело не знало. Раньше тело возвращало её, разворачивало, вело обратно к поляне, к пню, к кружкам. Сегодня тело шло. Вперёд. Прямо. Не оглядываясь.

Минуты. Может, час. Лес менялся. Медленно. Стволы реже. Мох суше. Свет теплее. Воздух пах смолой, корой, хвоей. Живым.

Она не знала, сколько прошла. Не считала. Не хотела. Счёт был для тех, кто сидит. Кто ждёт. Кто держит. А она шла.

Она услышала не сразу. Сначала — ветер. Обычный. В верхушках. Тихий. Потом — что-то ещё. Под ветром. Под шорохом хвои. Низкое. Ровное. Не капля. Не треск.

Шум.

Лиз остановилась, прислушалась. Шум не прекратился. Не стал тише, не стал громче. Просто был. Ровный. Далёкий. Живой.

Она сделала шаг. Шум стал чуть громче. Ещё шаг. Ещё.

Не ветер. Не вода.

Шум. Ровный. Низкий. Множественный. Как будто много чего-то двигалось одновременно. В одном направлении. С разной скоростью.

Машины.

Лиз замерла. Посмотрела вперёд. Между стволами. Там, где лес редел. Там, где свет был жёлтым. Настоящим. Тёплым.

Между стволами. Далеко. Серая лента. Ровная. Прямая. Уходящая влево и вправо, за горизонт.

Дорога.

И на ней — движение. Точки. Цветные. Быстрые. Машины. Едут.

Лиз стояла. Смотрела. Не дышала. Шум был настоящим. Громким. Не сном.

Она сделала шаг. Мох под ногой был тёплым. Сухим. Не хлюпал.

И тогда она почувствовала. На спине. Между лопаток. Тепло. Не жар, не руку. Просто тепло. Как будто кто-то стоял за ней и дышал. Тихо. Спокойно. Не держал. Дышал ей в спину.

И отпускал.

Лиз не обернулась.

Она шагнула вперёд. К дороге. К шуму. К свету, который был не серым.

И лес за её спиной выдохнул.

Сандра отрывала лепестки не для красоты — пальцы сами находили основание, тянули мягко, как тянут нитку из шва, когда хотят распустить и начать заново, и лепесток отходил с тихим влажным щелчком, и она клала его в коробку и брала следующий. Ромашки. Тридцать семь штук в ведре у прилавка. Она знала, потому что считала — не дыхание, не секунды между вдохами, не паузы, которые растут, растут, растут, пока не становятся длиннее самого вдоха, — а лепестки: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.