Книга Рука на Стекле, страница 20 – Джон Гришем

Брезент шевельнулся. Вошла Марта. Села на корточки, протянула холодную кружку с родниковой водой. Капли падали тёмными точками. Марта прижала керамику ко лбу ребёнка. Он вздрогнул плечом. Сандра вцепилась в его руку. Дыхание не выровнялось, но перестало срываться. Плечи опустились.

Марта встала и вышла, не сказав ни слова. Сандра осталась одна.

Губы ребёнка шевелились без звука. Сандра наклонилась, прижалась ухом к его рту. Тишина. Грудь поднималась редко. Каждый вдох растягивался, казался последним, но за ним следовал новый.

Она сжала его пальцы до боли.

— Не уходи. Пожалуйста.

Губы замерли. Дыхание стало глубже, с длинными провалами. Паузы росли, воздух неохотно заполнял грудь.

Он открыл глаза. Мутные, серые. Смотрел прямо на неё. Долго. Губы шевельнулись. Сандра придвинулась вплотную. Сквозь хрип она разобрала звук, которого не слышала три дня.

— Кран... — выдохнул ребёнок. — Кран... капает.

Сандра замерла. Мэтью бормотал это над плитой каждое утро. «Кран капает. Прокладку надо». Ребёнок пришёл вчера. Молчал. Сидел у пня.

Глаза ребёнка закрывались. На запястье — красная нитка в три витка. Сандра вцепилась в его руку. Хотела трясти его, кричать. Но он уже проваливался обратно. Паузы между вдохами растягивались. Сандра считала вдохи в темноте, и счёт сбивался.

Мэтью стоял в дверях — одна нога на пороге, другая снаружи, и вес тела распределился между ними так, что ни туда ни сюда. В руках чайник, обмотанный тряпкой. Тряпка промокла насквозь, горячая вода капала на пальцы, но он не чувствовал ожога. Чувствовал только жар. Чужой жар, который шёл изнутри палатки.

Ребёнок лежал на боку. Тот же бок, что вчера. Те же колени, подтянутые к груди. Но грудная клетка двигалась иначе — мелко, часто, как у птицы, зажатой в кулаке. Рот приоткрыт. Губы потрескались, и трещины были не красные, а белые, сухие, как кора, которую содрали с дерева.

Сандра сидела рядом на коленях. Правая рука держала запястье ребёнка, левая лежала на его груди — не гладила, не холодила. Просто лежала, как кладут руку на дверь, за которой кто-то есть, чтобы знать, что там ещё кто-то.

Мэтью не вошёл.

Если войдёт — придётся поставить кружку. Если поставит кружку — придётся сказать. А сказать он не мог. Никакое слово не подходило, кроме одного. Того самого, которое он говорил столько дней и которое не значило ничего. И значило всё.

— Он не пьёт, — сказал Мэтью.

Голос вышел хриплым. Он не говорил с вечера — с того момента, как Марта вышла из палатки и не обернулась.

Сандра не подняла головы.

— Зачем ты принёс чай?

— Горячий чай помогает.

— Ему не помогает. Ничему не помогает.

Мэтью переступил с ноги на ногу. Чайник качнулся, вода плеснула о стенки. Звук был громким. Слишком громким для этой тишины.

— попей, — сказал он.

Тихо. Почти себе. Не ребёнку. Не Сандре. Воздуху. Стенкам палатки. Тому, кто мог услышать и не услышал.

Ребёнок не шевельнулся.

Сандра подняла голову. Посмотрела на его руки, сжимающие чайник через тряпку. На ожог на правой ладони, который белел даже в темноте. На пальцы, которые не разжимались. Которые никогда не разжимались.

— Ты стоишь в дверях, — сказала она.

— Я знаю.

— Войди.

— Я не могу.

— Почему?

Мэтью молчал. Если войдёт, сядет рядом, поставит кружку — это будет значить, что он здесь. Что он участник. Что он смотрит, как ребёнок умирает, и не может ничего. А он не умел смотреть. Не умел быть рядом, когда кто-то уходил. Он умел наливать. Умел говорить «пей». Умел ставить чайник снова и снова, пока тот, для кого ставил, не приходил.