Книга Рука на Стекле, страница 15 – Джон Гришем

— Я знаю.

Она кивнула. Один раз. Встала. Пошла к своей палатке. Брезент качнулся и затих.

Мэтью сидел у пня. Смотрел на её следы. Два слоя. Может, три. Завтра будет четыре. Или пять. Или она перестанет ходить. Он не знал, что хуже.

Ночь легла на поляну, как мокрая ткань. Костёр догорел до углей. Красных, тлеющих, с редкими искрами, которые гасли, не долетев до веток. Никто не зажёг его снова.

Сандра сидела у входа в свою палатку. Не спала. Смотрела на поляну. На пень. На кружки. На палатку К., пустую. Вход приоткрыт. Как всегда. Как будто кто-то только что вышел. Или только что войдёт.

Она слышала, как Лиз дышит. Часто. Неровно. Потом дыхание стало ровнее. Потом затихло.

Тишина.

Сандра подняла голову. Посмотрела на палатку К. На тёмный брезент. На приоткрытую дверь. На ладонь. Внутри — темнота. Ничего не видно.

Но она слышала.

Звук. Сухой. Короткий. Как игла входит в брезент. Тк. Одно касание. Не скрежет. Не шорох. Точка.

Сандра не встала. Не пошла. Сидела. Смотрела на палатку К., на тёмный проём. Ждала. Считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Звук не повторился.

Но она знала, что слышала. Или хотела слышать. Или боялась, что слышала. Три варианта. И ни один не лучше другого.

Она не пошла.

Чайник остывал. Металл щёлкал где-то в темноте. Дважды. Тишина.

Сандра смотрела на палатку К. На приоткрытую дверь. На ладонь.

И не пошла.

Лиз проснулась от того, что потолок был не тот.

Брезент над головой — серый, в подтёках, тёмная жилка шва наискосок. Она знала этот шов. Видела его сто двадцать дней подряд. Только не сверху. Не из своей палатки.

Она лежала в палатке Мэтью.

Спальник под спиной сбит в комок, у входа — пустая кружка, эмалированная, с облупившейся краской. Его кружка. Лиз села. Руки чистые. Под ногтями грязь — тёмная, въевшаяся, та самая, что не отмывается. Она помнила грязь. Помнила, как копала. Где — нет. Зачем — нет.

Вылезла. Свет был ровный, мёртвый, ни тени, ни направления. Берёза у ручья стояла ближе, чем вчера. Лиз моргнула, посмотрела снова. На месте.

Мэтью стоял у плиты. Чайник холодный. Он не ставил его. Стоял, опустив плечи, пальцы согнуты — держали форму ручки, которой не было.

— Ты спала здесь, — сказал он, не обернувшись.

— Я знаю.

— Третий раз.

Лиз замерла. Ногти впились в ладони.

— Я сплю в своей палатке.

— Нет.

— Я легла в своей.

— Ты легла в своей. Проснулась здесь. Три ночи подряд.

Она хотела сказать, что он врёт. Что она помнит, как легла, как закрыла глаза, как видела сон. Но сон не помнился. Помнилось только: открыла глаза — потолок не тот. Три раза. Промежуток она не помнила. Как шла. Как ложилась.

— Я не помню, — сказала она.

— Я знаю.

Лиз подошла к костру, села на корточки. Руки дрожали. Она сжала их в замок, положила на колени. Грязь под ногтями. Чужая палатка. Чужая кружка у входа.

— Сколько мы здесь? — спросила Анна.

Она вышла из-за своей палатки. Игла в пальцах, нитка на запястье — один конец обмотан, другой висит. Говорила ровно, без интонации. Как спрашивают, который час.

Мэтью повернулся.

— Сто семнадцать.

— Я считала сто девятнадцать, — сказала Сандра. Она сидела у пня. Не пересчитывала кружки. Это было внове. Она всегда пересчитывала.

— Сто пятнадцать, — сказала Марта.

Все посмотрели на неё. Она сидела у ручья, кружка в руках. Не пила.