Книга Кричащая Башня знает, страница 83 – Любовь Минеева

— Ладно, – наконец медленно произносит она. – Я тебе покажу.

Диля подходит к стоящему в углу комнаты креслу, где свалена гора курток и пуховиков, откапывает черную сумку с блестящей пряжкой – любимый аксессуар местных студенток: удобно и дешево. Ныряет в сумочные недра и достает какой-то бумажный обрывок.

Я внутренне вздрагиваю и тут же чувствую облегчение – неужто Женя все-таки оставила предсмертную записку и ее прыжок с Башни – действительно самоубийство, а не звено в какой-то страшной цепи неслучайных событий?

Диля с некоторой долей вызова протягивает мне бумажку, не спуская взгляда с моего лица.

Маленький листок в синюю клетку, похоже, вырванный из карманного блокнота – в таких удобно писать списки покупок, да и вообще любые однодневные списки. Он сложен вдвое, я разворачиваю и читаю:

«Каракатица! Думаешь, победила? Недолго тебе осталось, сучка! Я за тобой приду.

Арина Авзалова»

и подпись с красивым росчерком в конце. Четкие темно-синие чернила, похоже на гелевую пасту.

Я тупо пялюсь на записку, не решаясь поднять на Дилю взгляд. Не перечитываю, просто смотрю, как разбегаются буквы, точно муравьи, оставляя за собой тонкие дорожки густых темно-синих следов. Кажется, мои глаза вот-вот наполнятся слезами. Этот привет от Аринки – такой живой и свежий, что я на краткий миг забываю, что она умерла.

Меня накрывает волна воспоминаний: по-моему, Аринка возненавидела Лебедеву с первой же учебной недели. Я отчетливо помню залитую сентябрьским солнцем аудиторию, сонную послеобеденную тишину – последняя пара, все в предвкушении окончания занятий, терпеливо корябают в тетрадках лекцию. И Аринка шипит мне на ухо:

— Каракатица! Господи, какая же она убогая!

Мне не нужно спрашивать, я и так знаю, что замечание относится к Жене, сидящей на соседнем ряду чуть впереди нас.

— Почему ты называешь ее каракатицей? – лениво шепчу в ответ. Мне, если честно, пофиг, какими эпитетами Аринка награждает Лебедеву, просто скучно, да и действительно, на каракатицу Женя мало похожа. Наоборот, слишком шустрая и вертлявая.

— Ну так же называют людей, которые пытаются подражать кому-то, но у них это криво-косо получается? – Аринка объясняет, как всегда, в своей манере – даже не пытаясь подбирать слова и составлять логичные предложения. Я хихикаю:

— Ты, видимо, хотела сказать карикатура?

— Возможно. – Аринка хихикает в ответ. А «каракатица» намертво приклеилась к Жене. Прилюдно Аринка ее так не называла, боясь снова попасть впросак, но между собой мы частенько смеялись над этой ошибкой, и над самим словом. Это стало нашим личным приколом.

Голос Дили возвращает меня в реальность.

— Ну? Что скажешь?

— Когда Аринка это написала? – бормочу я, обращаясь скорее к себе, чем к Диле.

— Не знаю, но Женя получила ее в день своей смерти.

В ее голосе все еще слышится вызов. Она думает, я что-то об этом знаю?

— Но как такое может быть? – удивляюсь я. Диля подходит ближе, встает рядом и тоже смотрит на записку.

— Это ее почерк? Ты можешь определить?

До этой секунды я даже не сомневалась, что записка написана Аринкиной рукой. В основном из-за «каракатицы», конечно. Теперь же начинаю вглядываться в буквы.

— Не знаю… Вроде похоже.

Конечно, похоже. Почерк у Аринки немного детский, старательно выведенные округлые буквы, гнутые хвостики у «б» и заглавной «н». И еще эта «каракатица»! Никто же не знал, никто!