Книга Королева Лета, умри, страница 98 – Любовь Минеева

На краю стола, заваленного табелями и отчетами, – чашка чая в тонкой фарфоровой чашке. Этот сервиз, подарок колхозу от райцентра, доставали только по особым случаям, для самых важных гостей. Правая рука девушки лежала рядом с чайным набором, готовая вот-вот подцепить чашку за выгнутый крючок, и они так идеально сочетались меж собой, что Марья невольно залюбовалась.

Девица смотрела на нее с насмешливым любопытством, муж – с искренним недоумением. Никто из них даже не встал. Свободные стулья, конечно, в кабинете были, штук пять выстроились вдоль стены, но Марья принципиально осталась стоять, возвышаясь над хрупкой девицей словно башня.

— Маша? Ты чего здесь?..

Чего здесь? Чего здесь забыла? Чего здесь делаешь? Какой из этих вопросов сейчас уместнее всего задать собственной жене?

— Узнала про Илюзу… Наверное, мы должны как-то помочь. Хотела обсудить это.

Она выразительно взглянула на девицу, но та едва заметно пожала плечами и подняла наконец чайную чашку к губам. К наглым, пухлым, намазюканным губам, которые, несомненно, были самой красивой чертой ее лица. На то, как она делает неторопливый глоток, муж смотрел точно подыхающий от жажды пес – на чистый горный родник.

— Да, печальная история, – пробормотал наконец ее Саша. – Милиция из Биишево уже приехала. Разберутся. Чем тут поможешь…

— Так ты занят? – Марья устала ходить вокруг да около.

Муж суетливо вздохнул, перебрал какие-то бумажки, заглянул в ящик стола.

— Да-а-а, мы тут с Олесей Валерьевной… Ты же помнишь Олесю Валерьевну? Старшая среди наших фабриканток… Обсуждаем вот фронт работы…

Марья вспомнила слова Елены-продавщицы.

— Да фронт-то невелик. Посевные закончены, покос – не раньше середины июля. Нечем больше заняться нашим помощницам. И так уж какую неделю… помогают. Может, пора домой? – На последней фразе она чуть склонилась над девчонкой, вложив в слова щедрую долю яда.

— Нас командировали на месяц, – Олеся Валерьевна отвечала ей, но смотрела на ее мужа, – так что будем работать… до самого конца! – Последние слова она сказала с кокетливым придыханием, и Марью затрясло от возмущения. Схватить бы ее за завитые локоны, шалаву паскудную, да выволочь из кабинета прямо на площадь перед правлением! И отлупить на глазах у всего поселка так, чтоб подняться не смогла!

— Работы всем хватит, это точно, – поддержал председатель и покраснел как мальчишка.

Но взращенное чувство собственного достоинства и гордость, заложенная предками, не дали ей ничего сделать. Даже смахнуть мерзкую чашку со стола, чтоб та разбилась вдребезги.

— Ну, раз вы так заняты, не буду мешать.

— Дома поговорим, – с готовностью поддержал муж. – Я, правда, буду поздно…

Конец фразы обрубила захлопнувшаяся дверь.

Голова была пуста, точно выскобленная банка. Выйдя из здания правления, Марья пошла за угол, к воротам, отделявшим большую территорию, где стояли ангары с тракторами и другой техникой, расползлись мастерские и склады, блестели на солнце громадины комбайнов. Через турникет она прошла молча, не ответив на приветствие сторожа, сидящего в будке. Слов не осталось, как и мыслей.

Пока она шла по пыльной площадке, когда-то заасфальтированной, но быстро разбитой колесами тяжелой техники, голова постепенно тяжелела от дум. Девица из мужнего кабинета так и стояла перед глазами – тонкая, изящная, точно из того самого фарфора! Чета ли ей Марья? Марья, чья прабабка была из поморских старообрядцев, тех самых, упертых, сжигавших себя ради веры в собственных избах. Ей в наследство досталась черная крепкая кость, крестьянская рачительность и деревенская тяжеловесность – твердой рукой она могла управлять и школой, и комбайном, если придется. Косить траву и месить тесто, волосы – вечно просолены, убраны под платок, муж, поди, и забыл, какого они цвета. Между прочим, тоже чернющие, словно вороново крыло! При всей своей обабившейся внешности не лишена она и родовой стати, горделивого размаха густых бровей и пронзительного взгляда.