Книга Королева Лета, умри, страница 103 – Любовь Минеева

— Одна девчонка выпрыгнула-таки из окна – прямо на горящие матрасы, которые мы горой свалили внизу. Из огня да в полымя – есть, кажется, такая поговорка у русских? Бросилась прочь из пламени. А мы пихнули ее обратно. Она упала. Но выползла. Мы – обратно. А она все выползала и выползала. На обугленных руках. А мы всё пихали и пихали ее обратно… Матрасы тлели уже. Они быстро прогорели. Но пепелище жарило не хуже пламени.

Сабира Лукманова смотрела мимо Булата и говорила глубоким чарующим голосом, словами рисуя картины той страшной ночи словно художница – мрачный пейзаж.

— Мы ушли, не дожидаясь, пока пожар увидят другие, – благо барак стоял внизу, почти у реки, на окраине деревни. Тогда это была окраина. Все заняло не больше пятнадцати минут, но казалось, что прошла вечность.

Бессознательно женщина растеребила забранный шпильками узел, и полотно черных волос, все еще не тронутых сединой, рассыпалось по плечам.

— С тех пор в наших душах поселилась чернота. Пожар этот будто выжег все живое, что было в нас. И эта чернота постоянно требовала подпитки, прожорливая, как крот. Мы должны были что-то придумать, чтобы оправдать тот ужас, который натворили.

— Чернота поселилась в вас задолго до пожара, – ответил Булат. – Это она породила пожар, а вовсе не наоборот.

* * *

— Сабанова Нафиса Тимуровна?

Тишина. Пустой взгляд, брошенный на Акманова, говорил: я тебя слышу, вижу, но понимать не собираюсь.

При ближайшем рассмотрении она оказалась вовсе не старой – всего-то пятьдесят четыре! Образ старухи создавал глухой платок, сутулость и морщины, испещрявшие лицо. И он не вглядываясь знал, что это – не от старости. Это так и не зажившие следы ожогов.

— Что вам надо от нее?

— Вы ее дочь?

Сопровождающая Сабанову женщина с горделивым видом вскинула голову.

— Енге.

Старшая невестка.

— Нафиса Тимуровна, расскажите о том пожаре, в восемьдесят девятом. Что произошло?

Молчит. Чуть склонила голову. Глуповато улыбается.

— Вы же знаете русский?

— Конечно, знает! – фыркает невестка.

Это продолжалось битый час. Красовской он соврал – выжившая так ничего и не рассказала. Но к тому моменту, как он ее вычислил, дело «дочерей Лады» было почти размотано.

И над этим делом они с Гориновым и парой практикантов-помощников просидели неделю, фактически не смыкая глаз.

Сначала он начал собирать информацию о Красовской – все возможные выписки из пенсионного, ЗАГСа, реестров и так далее. Выяснил, что муж ее, бывший председатель колхоза, повесился в 1989 году. Это его удивило. Засев в архиве Биишевского отдела полиции, они начали рыть.

Два странных дела 1989-го, произошедшие одно за другим – убийство Илюзы Галеевой и пожар, – дали первую ниточку. В убийстве женщины подозревали некоего пришлого «пересидка», которого в итоге так и не нашли. Красовские здесь никак не фигурировали, и он не видел, с какой стороны их можно к этому приплести. А вот пожар…

За делом пришлось ехать в Арслан, ибо вели его районные следователи. Оно все еще считалось висяком, и с восемьдесят девятого никаких новых зацепок не появилось.

Во-первых, сразу было ясно, что это поджог, кроме того, выяснилось, что жертв было больше двенадцати. Кроме приезжих фабриканток сгорели местные мужики: председатель сельсовета, главный инженер колхоза и парочка сошек помельче. Останки одной девушки так и не нашли, и она сначала числилась пропавшей без вести. Но домой она так и не вернется. Прессе было велено не упоминать о «позорном факте» нахождения там женатых мужчин в ночь пожара.