Книга Кровь на песке, страница 98 – Брэдли Бэлью

— И у тебя нет никаких сожалений? – спросил Хамзакиир.

— Есть.

— Назови одно.

«Чеда, – подумал Эмре. – Я хотел бы обнять Чеду, прежде чем умру. Отвезти ее далеко-далеко от проклятого Шарахая и сказать, что люблю ее».

— В пустыне множество прекрасных вещей, – наконец ответил он.

— Но я попросил назвать одну.

— Вы не поняли. Я люблю пустыню, люблю Шарахай. Я буду скучать по ним там, в Далеких полях.

Хамзакиир помедлил и вдруг улыбнулся, искренне, хотя место и занятие не располагали.

— Как и я. – Он вернул Эмре нож. – Ты освободил меня из тьмы отцовского дворца. Вдохнул в меня новую жизнь.

— Но этого мало. Стоило завернуть за угол, как мы вас упустили.

Хамзакиир раскинул руки, словно приветствуя редкий летний дождь.

— Однако вот они мы, вместе.

— Живые и здоровые.

Он усмехнулся.

— Мои старые кости с тобой не согласятся. – Он указал на туннель. – А теперь иди, сокол, наслаждайся новым днем. Потому что завтра мы идем на войну.

Чеда без труда лавировала в толпе, собравшейся на площади Училища. Одна из Наставниц одолжила ей узорчатое платье, по-маласански яркое и разноцветное, но длинное и свободное на пустынный манер – под ним несложно было скрыть легкий доспех.

Странно было носить Дочь Реки под одеждой, но Мелис дала ей специальные ножны и научила ходить так, чтобы они были незаметны. У платья был еще один секрет: если дернуть определенным образом, подол легко разрывался, давая свободу движений, которая могла весьма пригодиться в бою.

Собравшиеся прогуливались по площади, отдыхали на простых каменных скамейках и болтали в тени мирр, высаженных по краям. Сегодня в Училище собрались родные и близкие выпускников, которых должны были чествовать лавровыми венками. Сумейя, в кремовом платье с лазурной оторочкой, стояла в компании каких-то богатеев, рядом смеялась Мелис над шуткой какой-то аристократки с вплетенными в сложные косы золотыми нитями. Индрис прогуливалась вдоль цветущих кустарников: вот она остановилась понюхать голубые цветочки и добавила их к своему растущему букету. Камеил среди них не было: она и три дюжины Дев засели в старинном здании гарнизона, нависающем над площадью, и ожидали появления солдат Воинства. Если они, конечно, будут настолько глупы, чтобы появиться.

Чеде, как и остальным Девам, скрывавшимся в толпе, велено было проглотить по лепестку адишары. Она чувствовала, как энергия расходится по ее телу, как мир вокруг становится ярче, громче. Где-то шагах в ста захныкал ребенок, и мать одернула его. День был теплый, но тела окружающих ее людей источали жар, женщины удушливо пахли розовой водой, лавандой и жасмином, мужчины – сандалом и хвоей, ветер доносил с улицы вонь немытых тел, кислый запах училищной пивоварни и чего-то незнакомого, похожего на плесень. Все из-за адишары.

Вдоль площади тянулась пара старинных, выщербленных временем колоннад. Потягаться с ними в древности могли разве что базилика на западе и громада гарнизона на севере.

Выпускники собрались в базилике, ожидая, когда музыканты ударят в литавры, объявляя начало шествия, но учителя уже прибыли – их легко было узнать по белым одеждам и свежим лавровым венкам. Одни расхаживали по площади, болтая с родителями учеников, другие стояли как скалы в море, намекая, что это к ним должны подходить. Среди них Чеда заметила сгорбленного мастера Амалоса в оранжевых одеждах заслуженного наставника. Оглаживая седую бороду, он беседовал с какой-то смешливой женщиной в лавровом венке.