Книга Кровь на песке, страница 209 – Брэдли Бэлью

— У нее обаяния не больше, чем у гадюки, Эмре.

— А может, ты просто плохо ее знаешь.

— О, я ее прекрасно знаю, – Чеда кивнула в сторону передней палубы. – А почему не Мелис?

Эмре кивнул.

— И правда, почему нет! Корабельным крысам выбирать не приходится!

Чеда шлепнула его по плечу.

— Вот ты свин!

— Реши уже, Чедамин, крыса я или свинья?

— Мордочка крысиная, а ляжки свиные.

Он отлип от борта.

— Посмотрим, согласна ли с тобой наша дорогая Мелис.

— Эмре, нет, – прошипела Чеда. – Она тебе кишки выпустит.

Но он уже шел к передней палубе и, устроившись рядом с Мелис и Камеил, принялся болтать с ними как ни в чем не бывало, поглядывая на Чеду и ухмыляясь, как дитя, обнаружившее, что вымазываться в дерьме – весело.

— Вонючка, – пробормотала Чеда, сама не зная, его имеет в виду или Мелис.

На восьмой день путешествия, в праздник Бет Фирал, они бросили якорь ранним вечером и, вместе со всей командой, Серебряными копьями и Эмре, развели костер. Каждому досталось по деревянной кружке арака: их поднимали, приветствуя Рию и Тулатан, каждую в свой черед. По легендам, в эту самую ночь Рия и спасла Тулатан из плена Йеринде. Рия сияла в небе, гневная, круглая, как золотая монета, а ослабевшая Тулатан висела серебряным полумесяцем.

В эту ночь полагалось ужинать под звездами и рассказывать истории о своих злоключениях и о том, как близкие приходили на помощь. Все оживились, особенно Эмре, улыбавшийся от уха до уха, и лишь Сумейя сидела мрачная. Она не препятствовала празднику, но говорила мало, а ела и того меньше. Даже когда начались танцы, она все смотрела на горизонт, отворачиваясь от смеха и болтовни. Пока все понемногу прикладывались к араку, она жадно пила из собственного винного меха.

Команда достала барабан, флейту и ребаб, кто-то завел песню, и Эмре радостно подхватил. Он обожал песни, особенно непристойные, чтобы посмущать Чеду, но в этот раз завел балладу о неумелом уличном артисте, который отправился в Шангази ограбить какое-то богатое племя, но так влюбился в пустыню, что прибился к первому встречному племени и до конца жизни кочевал с ними.

Чеда, согретая араком, немного повеселела, позабыла на мгновение, как изменились их жизни с тех пор, как они вот так пели вместе. Когда он умолк, слушатели засвистели и закричали, подняв кружки к звездному небу, и разом выпили.

— Теперь ты, – кивнул Эмре сидящей напротив Чеде, блестя глазами. Вокруг костра вновь засвистели и завопили, Эмре – громче всех.

— Ладно, ладно! – Чеда подняла руку, делая остальным знак умолкнуть.

Дождавшись тишины, она завела песню про то, как Бакхи однажды так опьянел, что пошел плясать по всей пустыне, пока не увидел Тааша, стоявшего на горе со скрещенными руками, неподвижно, словно статуя. Бакхи решил сыграть шутку над хмурым богом. Валяя дурака, он спел ему глупую песенку, и вправду – Тааш сперва улыбнулся, а потом и вовсе рассмеялся. Тогда Бакхи украл его смех и сбежал в западные пределы Шангази. Там он посадил смех Бакхи в песок, и на том месте проросли огненные пальмы, которыми знамениты те места. Однако он не ожидал, что даже в смехе Тааша есть доля его пылкого гнева. Огненные финики выросли на тех пальмах – чудесные, редкие. Они согревают тело и заставляют сердце петь, жгучие, как кундунские перцы.