Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3, страница 94 – Жоубао Бучи Жоу

— Молодой господин Наньгун, пусть я и не знаю, что за недоразумение произошло между вами и господином Е, я уверен, что он желает вам только добра. Если вы это цените, поговорите с ним начистоту, не стоит ничего замалчивать.

Наньгун Сы, однако, остался глух к сердечному совету Мо Жаня. Он был так сильно раздражен, что даже позабыл о правилах приличия и ледяным тоном процедил:

— Не лезьте.

Тоже мне! В прошлой жизни умер совсем зеленым, а еще важничает!

Мо Жань вышел. Не успел он добраться до конца лестницы, как до его слуха донеслась яростная брань Наньгун Сы. Этот волчонок вцепился клыками прямо в душу Е Ванси и свирепо раздирал ее на части, засыпая его неудобными вопросами…

— Каким же зельем ты одурманил моего отца, Е Ванси? Почему ты вдруг стал для него мной?! Вернуться? Да зачем? Разве с самого детства я хоть что-то мог решать сам? Я спрашиваю тебя, Е Ванси: вы… Да кто я для вас, в конце концов?!

Бам! Дзын-нь! Опрокинутый ногой стол повалил стулья под звон разбившейся посуды. Прислужницы в коридорах и на лестнице застыли в тревоге, а другие гости начали обеспокоенно высовывать головы из-за шторок своих комнат.

— Что там такое?

— Ох, и кто там так разбушевался? Как бы весь терем не разнес.

Мо Жань, сжав губы, обернулся и снова бросил взгляд на комнату в конце коридора.

Он услышал голос Е Ванси, сухой и безжизненный, будто шорох увядшей осенней листвы:

— Наньгун, если именно из-за меня тебе плохо в родном доме, я уйду и больше никогда не покажусь тебе на глаза.

Тишина.

— Вернись, – добавил Е Ванси. – Умоляю тебя.

Если бы Мо Жань не услышал это собственными ушами, в жизни бы не поверил, что такой жесткий и твердый духом человек, как Е Ванси, способен униженно кого-то о чем-то просить.

В глазах Мо Жаня Е Ванси был благороднейшим человеком, преисполненным глубокого спокойствия и неподвластным мирской суете, способным побеждать в любых схватках, как божество войны. Мо Жань с легкостью мог представить кровь, текущую из его ран, но не текущие из его глаз слезы; мог представить его мертвым, но никак не коленопреклоненным. Сегодня, однако, на верхнем этаже кабачка, в присутствии Су Цютун он произнес слово «умоляю».

Мо Жань закрыл глаза.

Сколько же вещей остаются загадкой даже для человека, прожившего целую жизнь?

Никто не предстает перед другими обнаженным. Люди прячут свои тела под одеждой, а чувства – под лживыми гримасами и цветистыми фразами. Они оборачивают себя во множество слоев, так, что наружу, как стебель цветка, торчит одна шея с черепушкой на конце. Каждый исполняет на сцене этого мира свою роль и носит соответствующий костюм: кто скромно оделся в черное, поет арию служанки, кто обрядился в ученого и не приклеил бороду, играет воспитанного юношу. Жизнь – одна большая пьеса, и по актеру сразу понятно, какого персонажа он намерен играть.

Разве сможет тот, кто так долго пел лишь мужские партии, вдруг надеть платье с летящими рукавами, подвести глаза и начать исполнять женские?

Когда же смолкает грохот тарелок и пение юэциней^[27] и вокруг воцаряется ночная тишина, актеры смывают маслянистый грим, и грязная вода уносит прочь остатки их дневных образов. Она обнажает их настоящие, но такие незнакомые черты, и оказывается, что кокетливая барышня на самом деле – отважный молодой герой, а у бравого вояки добрые и ласковые глаза.