Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3, страница 188 – Жоубао Бучи Жоу

Говорят, глаза – зеркало души. Глаза Мо Жаня были темными, но ярко, одухотворенно сияли, словно две лампы, готовые не угасать целую вечность.

Человеку с такими глазами было суждено идти по жизни с несгибаемым упорством.

Мо Жань продолжал что-то говорить о Ши Минцзине, о том, какой он со всех сторон хороший, но Чу Ваньнин уже не слушал. Ночной ветерок вдруг показался ему чересчур холодным и пронизывающим; он налил себе чаю, чтобы согреться, и, сжав чашку в ладонях, стал пить маленькими глотками.

Чай теплой волной прокатился по горлу и попал в желудок. Чу Ваньнин ощутил, что ему и впрямь стало теплее, даже сердце слегка оттаяло.

Он налил себе еще чашку и уже поднес ее к губам, когда Мо Жань вдруг закончил свой рассказ о Ши Минцзине и, помедлив, произнес:

— И есть еще один человек. Третий, кого я назову, – это мой учитель.

— Кхе-кхе-кхе! – Словно обжегшись, Чу Ваньнин поперхнулся чаем и закашлялся, после чего покраснел как рак, опустил голову и начал сосредоточенно вытирать со стола пролитый чай, избегая смотреть на Мо Жаня.

Если человека, который в области чувств и отношений привык всегда держаться в тени, выдернуть из его норы, он лишь распереживается, увидев, какой он пыльный и грязный, и захочет только одного – поскорее спрятаться обратно в свою темную дыру и свернуться там калачиком.

Однако Мо Жань, очевидно, не собирался давать ему такую возможность.

Чу Ваньнин был настолько замкнутым, что, если его не удержать за рукав, оставалось бы только лицезреть его удаляющуюся фигуру со спины. Внешне он казался резким и суровым; его глаза вечно метали молнии, от его облика веяло обжигающим холодом – словом, он старался произвести впечатление грозного, жесткого и беспощадного человека. Но Мо Жань прекрасно знал, что все это было не более чем искусной маской, ставшей привычной за долгие годы.

Тогда, на затянутой клубами пара кухне зала Мэн-по, он видел душу Чу Ваньнина, такую нежную, жалкую и беспомощную.

Мо Жань не хотел позволять своему учителю и дальше безжалостно зажимать себя в тисках.

Чу Ваньнин больше не должен был носить эту пугающую злобную маску. И если снять ее учителю не позволяла болезненная гордость, Мо Жань поможет ему.

Чая пролилось совсем немного, и Чу Ваньнин давно вытер все капли, но продолжал без остановки тереть платком сухую столешницу.

Он так привык прятаться в своем коконе, что так и не смог поднять голову.

Постепенно Чу Ваньнин осознал, что вокруг повисла подозрительная тишина. Вдруг какой-то ребенок негромко хихикнул и прошептал, вроде бы стараясь говорить как можно тише, но услышали тем не менее все сидящие вокруг костра:

— Мама, господин бессмертный Чу такой глупый.

Мать поспешно зажала рукой рот своему прямолинейному малышу:

— Тш-ш-ш!

Но Чу Ваньнин все слышал: ребенок назвал его глупым…

Нет, слово «глупый» в жизни не стояло рядом с именем старейшины Юйхэна! Да, он был заносчивым, резким, грубым и черствым, но никак не…

— Учитель, боюсь, вы так скоро в столе дыру протрете.

У его низкого столика стояли ноги в черных матерчатых сапогах. Так близко, что еще немного – и это можно было бы счесть вопиющим нарушением правил приличия. Над Чу Ваньнином, высокая, как гора, нависла черная давящая тень, отчего у него даже перехватило дыхание. Он чувствовал себя униженным, а вдобавок смутился, и это разозлило его еще больше.