Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 124 – Генри Лайон Олди

Плющ на тирсе Вакха зашевелился, шипя по-змеиному. Молот Гефеста раскалился докрасна, излучая багровое сияние. Боги медлили начать битву. Задрав головы, оба смотрели вверх, в небеса — стремительно темнеющие, до краев налитые зловещим свинцом. Еще мгновение назад в небе не было ни облачка. Сейчас же тучи наползали со всех сторон, клубились драконьей свадьбой, сверкали зарницами молний. Сердито заворчал гром, и в ослепительной сине-белой вспышке проступил гневный лик — сила над силой, власть над властью.

Зевс-Громовержец явился вразумить сыновей.

Удар молнии потряс землю, заглушив дикое ржание лошадей. Амфитрион ослеп и оглох. Уверенный, что мир рушится в Тартар, он вцепился в вожжи, удерживая на месте обезумевших коней. Он не видел, как охрана упала ниц, не знал, что вторая упряжка понесла, возница растерялся, обезумев от страха, но Тритон так заорал и рванул на себя вожжи, что остановил повозку… Все это он узнал позже, когда вернулись слух и зрение, и выяснилось главное: мир уцелел.

Боги исчезли. В пронзительной голубизне таяли остатки туч. От разломов и трещин не осталось и следа. Луг представлял собой жалкое зрелище. Земля взрыта, словно тут резвился табун пьяных кентавров; всюду горелые проплешины. А посреди этого безобразия неслись, не сходя с места, две статуи из паросского мрамора: огненно-красная и золотисто-желтая. Лиса и собака казались живыми. Клыки пса грозили вцепиться в лисий хвост. Если смотреть в спины бегущим зверям, изваяния сливались в одно целое.

Не разделить.

— Горгона, — пробормотал Кефал.

— Что — Горгона?

— Я думал, только Горгона умела живое в камень превращать.

— Выходит, не только.

— Пса жалко.

— Не жалей. Он свое дело сделал.

— Все равно жалко.

Амфитрион с тревогой поглядел на Кефала. Азарт последних дней оставлял друга, вытекал кровью из отворенных жил. Что он, Амфитрион, сможет предложить Кефалу взамен небывалой охоты? Чем вернет интерес к жизни?

Сын хромого Алкея знал — чем.

— Когда? — спросил Птерелай.

Плащ развевался на ветру, превращая человека в летучего титана. Вот-вот Крыло Народа ринется со скалы, взмоет в небо — и камнем рухнет вниз, потому что нельзя верить куску шерстяной ткани. Неподалеку, рукой подать — если через пропасть — кипела стройка. Коренастые мулы, надрываясь, тянули по склону глыбы камня. Голые, взмокшие от пота рабы дробили щебень — засыпать пустоты в кладке. Укрытые навесами от дождя, ждали своего часа штабеля сырцового кирпича и досок для галерей. Ругались возницы — телеги с кровельной черепицей угодили в затор. Гвалт пеной взлетал над грохотом молотов и тесовиков, заглушая шум моря.

— Месяц назад, — ответила Комето. — Нет, больше.

— От чего?

— Сердце. Говорят, умер во сне. Улыбаясь.

— Жаль, — помолчав, бросил Птерелай.

— Жаль врага? — изумилась Комето. — Он бросил в тебя копьем!

— Жаль, — повторил Птерелай. — Очень.

Девушка отступила на шаг. Она не понимала, как можно жалеть Алкея Персеида. Хромой, жирный калека отправился в Аид, и ладно. Одним бесполезным человеком на земле стало меньше. Радоваться надо! В последние годы отец пугал ее, и не только странными замечаниями. Зря она поехала с ним на Итаку… А как не поехать? Ее и Эвера отец держал при себе, как погорелец — уцелевшее от огня добро. Даже на промысел ходил редко, боясь оставлять без присмотра дочку и сына, надежду и последыша.