Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 100 – Генри Лайон Олди

В следующий раз он убьет снова и снова.

В Коринфе его ждал очередной гонец. И добро бы от Сфенела! Атрей и Фиест, братья-враги, напоминали о себе. Звали изгнанника в Мидею; в один голос клялись, что очистят. По-родственному, в память о былой дружбе… «Нет,» — сказал Амфитрион. Кто угодно, только не эти. Был и второй гонец, от телебоев. Птерелай, вождь пиратов, предлагал свои услуги по очищению. Уважая чужую доблесть, ценя благородство… «Нет,» — сказал Амфитрион. Кто угодно, только не этот.

«Два выхода! — хохотал во тьме прошлого знакомый голос. — Два выхода из любого тупика! И оба тебе не понравятся…»

В Коринфе ему отказали. Мегары, Клеоны… Отказ за отказом. Южная дорога из Клеон вела домой, в Арголиду. Амфитрион помнил: на середине этой, петлистой как змея, дороги правит мелким городком басилей Меламп — ядовитая тварь двадцать лет назад пыталась отравить великого Персея, Амфитрионова деда. Никто иной, как Меламп, обещал ему два выхода из тупиков^[71]. Третий выход Амфитриону тоже не нравился, но выбора не осталось. «Время, — подумал он. — Пришла пора внуку взыскать дедов долг.»

Внук Персея еще не знал, что Меламп при смерти.

* * *

— Разве это Меламп? Это кусок бессмысленного мяса. Дряхлость, хвори, слабоумие. Очищение гостя? Он ходит под себя. Родного брата не узнает. Ему с боку на бок перевернуться — что гору из земли вырвать. Куда тут очищать… Мелампиды ждут, не дождутся, когда же любимый родитель отправится в Аид. Что я здесь делаю? Сижу в гостевом доме, дурак дураком. Жую дармовой хлеб. Одичал — хуже зверя. Алкмена хоть отдохнула чуточку…

— Так ты уйдешь с Пелопоннеса?

— Не знаю. Еще не решил.

Гий смотрел на друга детства — глина и лед, и бронза. Он знал: улови Амфитрион в его взгляде хоть толику жалости — прибьет, выгонит. В жалости ли нуждался сын хромого Алкея? Нет, в ином, чего Гий дать ему не мог.

— Что передает мне Сфенел?

— Сфенел? — бей сразу, вспомнил Гий. Бей правдой. — Ничего.

— Врешь.

— Он, может, и передал бы, да не с кем. Твой отец, едва с шестым гонцом переговорил, велел ему остаться в Тиринфе. Сказал, что ты вырвешь такому придурку ноги. И вызвал меня.

— Тебе я не вырву ноги?

— Мне? Ни в коем случае.

— Потому что мы играли на берегу в Персея и Медузу?

— Потому что я — слова твоего отца. У слов нет ног. У слов есть только язык, произнесший их, и этот язык — в Тиринфе.

— Я хочу услышать эти слова.

— Верни мне мою дочь, — сказал Гий. — Не позорь меня перед людьми.

— Что-то еще? — отвернувшись, глухо спросил Амфитрион.

— Мама плачет ночами. Если нет сына, верни хотя бы дочь.

— Все?

— Все.

Амфитрион долго молчал, прежде чем кивнуть.

— Скажи отцу, — бросил он, глядя в пол, — что у Анаксо никогда не было сыновей.

У Гия глаза полезли на лоб. Но, советник и сын советника, быстро сообразил, что к чему. Тут не требовалось много ума.

— Понял?

— Понял. Не было сыновей. Что тут сложного?

— Молодец. Далеко пойдешь.

В устах изгнанника это звучало издевкой.

— И ты уйдешь с Пелопоннеса? — настаивал воспрянувший Гий.

— Не знаю, — сказали глина и лед, и бронза. — Не дави на меня, если тебе дороги твои ноги. Мало ли, что язык в Тиринфе…

— Эй! Есть кто живой!

Кричали со двора. Гий выскочил первым, забыв, кто в доме хозяин. Амфитрион вышел следом, не торопясь. Юнец-скороход приплясывал у калитки, словно на щиколотках его трепетали крылышки.