Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 161 – Генри Лайон Олди

— А что значит смерть?

— Я хотел отступить. Ты же рвался вперед, как истинный сын Главка Эфирского. Я гордился тобой тогда, горжусь и сейчас. Это я, как старший, должен был сражаться за отцовское имущество. Гнаться за конокрадами, мстить за брата, мучиться тем, что я жив, а он нет — все это должен был делать я. Ты принял мой долг на свои плечи. Ты несешь его с достоинством.

— Как камень?

— Как камень, да. Если бы и ты ничего не сделал, мы оба утратили бы честь. Удел, место, имя — мы утратили бы все. Остался бы только позор.

— Камень скатился бы с плеч?

— Да.

— С горы? Как у деда?

— У дедушки камень все время скатывается с горы. Он скатывается, но позора нет. Нет его и у нас — благодаря тебе. Я погиб в бою, ты отомстил за меня. Все остальное — осыпь по склону, когда камень летит вниз.

— Я тебя погубил. И ты благодарен мне за это?

— Конечно. А чего ты ждал?

Алкимен

— Я еще не привык быть мертвым. Я даже не знаю, какой я сейчас. Не с чем сравнивать. Я думал, тени уходят сразу. Не успел сосчитать до трех, а ты уже под землей.

— Тени не уходят. Теней уводят.

— Где же тогда Водитель душ? Где он летает?

— Не знаю, Алкимен. Когда надо, его вечно нет. А может быть, это такое покровительство. Он дарит мне время: большее, чем простой счет до трех. Дарит вас: раз, два, три — вот вы, мои мертвые братья.

— Он дарит время нам. Тебе-то какая разница? Считай хоть до ста.

— Прости меня. Метнуть в вепря дротик? Остаться с пращой и ножом против разъяренного секача?! Такое мог сделать только я.

— О да, ты прав. Герой Беллерофонт, Метатель-Убийца? Такое мог сделать только ты.

— Лучше бы я бежал со всех ног! Я бы бежал, а ты хохотал мне вслед. «Трус! — кричал бы ты. — Заячье сердце!» Я вернулся бы, разозлился, стал бы тебя бранить. Ударил бы в сердцах…

— Не плачь. Не надо.

— Представляешь, как все было бы хорошо? Вернулся, разозлился, ударил. Как хорошо, когда есть на кого злиться! Есть кого бить!

— Ты сейчас злишься на меня?

— Нет. Поэтому ничего уже не хорошо. Все плохо, Алкимен. Главк Эфирский умрет бездетным. Я последний, понимаешь? Я следующий, впереди никого нет. Он уже летит за мной, бог подземного царства. Железное сердце, черные крылья. Факел в руке еще горит, но скоро погаснет. Главк умрет бездетным, этим все сказано.

— Ты будешь жить долго. Не скажу, счастливо, но долго.

— «Горе тебе, — возгласил жрец, обращаясь к отцу. — Великое горе!» Горе мне! Горе нам всем! Великое горе, каждому достанется его кусочек…

— Ты будешь жить долго. Поверь мне, это правда.

— После смерти все становятся прорицателями?

— После смерти все видишь иначе, яснее. Ты не такой, как мы.

— Знаю. Вас рожала мама. Вас она хотя бы рожала! Меня — нет. Меня принесли, приняли из милости. Без приказа дедушки я бы не остался в семье. Думаешь, это делает меня особенным? Мертвый, живой — что ты можешь об этом знать, Алкимен?!

— Кое-что могу. Тебе известно, как я люблю колбасу?

— У тебя мутится разум. Колбаса? При чем здесь колбаса?!

— Кровяная колбаса. Мама варит мясо, рубит, начиняет свиной желудок пополам с жареной кровью. Скручивает, связывает нитью. Коптит на старой груше. Она долго хранится, такая колбаса. Случается, до двух лет.

— Замолчи! Мне страшно, я не хочу тебя слушать.

— Ничего страшного, просто колбаса. Ты никогда не воровал ее из кладовки? Я воровал. Мне было шесть лет. Ну, почти шесть. Как тебе, когда погиб Пирен. По ночам я выбирался на двор, тайком спускался в кладовку и брал колечко колбасы. Не каждую ночь, конечно. Иначе мама заметила бы пропажу. Я ел колбасу под звездами, в одиночестве. Следил, чтобы никто меня не застал за кражей. Так колбаса была еще вкуснее…