Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 145 – Генри Лайон Олди

Два быка…

Да, я помню. Про утопление. Уже скоро.

Я просил Филомелу не болтать про нас. Она согласилась. Сказала, что не болтушка. Ее и назвали-то в честь Филомелы из Давлиды, знатной красавицы, которой насильник Терей вырезал язык. Спросила: хочу ли я тоже вырезать ей язык? Она не против, если сперва насилие. Я не захотел. Знаете, какой у нее язык? Она мне с языком больше нравится. Тогда она сказала, что и так все про нас знают. Что у меня на лице написано, как на глиняной табличке. Болтай, не болтай — любой прочитает, даже неграмотный.

Все знают, сказала, и никому не интересно.

Я успокоился. Но в каморку больше не звал. Очень я беспокойный в каморке, все оглядываюсь через плечо. Лучше туда, где упряжь. Она пожала плечами: все равно, мол. Можно и туда. Главное, вина захвати. И чаши — неохота из ладоней пить, как тогда.

Вот теперь вам известно, куда я шел на ночь глядя, рассчитывая на четвертый раз. Я шел, а тут — радуга. Представляете?

Ага, ночью. Опять ночью, как у источника три года назад.

Я бы радугу и не заметил.

Все мои мысли были заняты Филомелой, тут не до радуг. Случайно вышло: засвербело в носу, я чихнул. Когда чихаешь, так бывает — сперва резко кивнешь, будто согласился на что-то, а потом голова сама назад запрокидывается. У вас не бывает? Ну, значит, это только у меня.

Запрокинулась голова, вижу: радуга. Огнистая, с хвостом и гривой. Яркая-то какая! Луна рядом с ней — бледная простушка. Звезды, те вообще погасли. И сразу дурацкие мысли лезут: если радуга, значит, меня убивают. Огляделся: нет, не убивают. Стою во дворе, в одной руке бурдюк, в другой пара чаш: дорогих, оловянных. Не бурдюк же меня убивает, в самом деле?

Но радуга…

Может, меня Филомела убьет? Залюбит до смерти?!

Нет, чепуха. Вот когда до смерти, тогда и радуга, в самый последний момент. Раз, и вместо меня — великан. То-то Филомеле достанется! Пожалеет, что смерти моей желала!

Говорю же, дурацкие мысли. Алкимен смеялся: мол, я когда с Филомелой, не головой думаю. Шутил, конечно. Все люди головой думают, больше нечем. Вот и я сперва подумал головой, а потом больше не думал, хоть головой, хоть чем-то другим, потому что мне радуга на голову свалилась.

Горит все вокруг, переливается. Звенит. Свистит. И тащит меня, тащит. Бык Посейдона — в носу кольцо, в кольце веревка, а кто за веревку тянет, этого мне не видно.

А потом — плюх! И сразу — с головой.

Кругом вода, вода, вода. Вертит, крутит: где верх, где низ?! Хочу дышать — куда там! Рот открыл не то для вдоха, не то для крика. В глотку вода хлещет пополам с песком. На миг вынырнул, глотнул-таки воздуха. Так и он пополам с водой! А хуже всего голос: девичий, яростный. Был бы Зевс девицей, гремел бы точно так же. Катит крик волнами, уши пробками забил:

— Грязная твоя душонка!

За что?! Хотел спросить, чуть не захлебнулся.

— Утоплю!

И ведь утопит.

— Скотина! Похотливая скотина! Проси прощения!

Воздух! Воздух! Дышать!

Дышу, кашляю. Главное — дышу! Брызги в лицо. Брызги — ерунда. Лишь бы не на дно, рыб кормить! А она опять за свое:

— Что, скукожился? Охолостился со страху?! Будешь знать!

Уже. Уже знаю.

— Проси прощения! Клянусь папиной бородой, утоплю!

— Прости! Виноват!

Тишина. Или это я оглох? Водой уши залило? Нет, плеск слышу. Не гневное клокотанье — плеск. А в нем что? Растерянность? Удивление?! Видать, башкой об дно приложился, вот и мерещится.