Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 142 – Генри Лайон Олди

Кто бы сказал мне тогда, что боги ничего не забывают?

Да, я помню, что забегаю вперед.

Она явилась мне в Фаселиде.

Город был не только захвачен, но и усмирен. Я разгуливал по улицам и площадям, заходил в порт, как к себе домой. Нож в спину? Стрела с крыши?! Беллерофонт не нуждался в постоянном присутствии Пегаса, чтобы избавиться от страха перед покушением. Вероятно, даже спешившись, я сохранял что-то от крылатого коня — частицу абсолютной свободы, бесстрашия, глубокой нутряной убежденности в том, что никто и ничто не может причинить мне вреда. Убежденность эта хранила меня лучше щита, окружая смертного аурой бессмертия.

Ликийцы-переселенцы, явившиеся в порт вслед за воинами, глядели на меня с восторгом и преклонением. Кричали «Ксесиас! Многие лета!», пытались дотронуться: кто явно, кто исподтишка. Случалось, падали на колени. В глазах фаселитян плескался неизжитый страх пополам с чувством, незнакомым мне. Должно быть, так смотрят на чужого бога, который мало-помалу становится своим.

Из северо-западной части города, прямо от гавани, в центр вела прямая, мощеная булыжником дорога. Здесь, в двух сотнях шагов от портовых доков, возвели храм Афины Обуздывающей: крытая галерея, жертвенник, общественные лавки для паломников.

Зачем я зашел в храм? Я ведь не собирался этого делать.

Должно быть, богиня привела.

Она стояла над жертвенником. Вместо шлема — венок из масличных ветвей. Вместо копья — серебристая ветвь оливы. Складки льняного пеплоса до самого пола. Русые волосы собраны на затылке в пышный узел. Выше меня на ладонь, богиня всем видом демонстрировала миролюбие и расположение.

Рост Афины не смутил меня. Она могла быть выше, ниже, какой угодно. Я уже привык к тому, что сиюминутный облик ничего не значит.

— Ты изменился, — Афина указала веткой на меня. — Повзрослел, заматерел. Люди быстро взрослеют, быстро стареют. Быстро умирают. К этому трудно привыкнуть.

— Трудно, — согласился я. — Радуйся, Дева!

Прозвучало двусмысленно. Не хотел, клянусь.

— Радуйся и ты, Беллерофонт. Если я скажу, что твои победы — это мое благоволение, ты поверишь? Я вселила страх в сердца твоих врагов. Я задержала отплытие родосских эскадр, пока ты громил Фаселиду. Я велела непогоде уйти на север. Сделала тропы безопасными для твоих воинов. Ну как, это заслуживает веры? Благодарности?

Я молчал.

Надо было пасть ниц. Восхвалить дочь Зевса, пообещать жертву в сто быков. Верю ли я? Да я знал это с самого начала, чуял сердцем, ни дня не сомневался… Не умею лгать. Повзрослел, заматерел, а лжи не выучился. Афина сразу увидит мое притворство. Если Филоноя видит меня насквозь, то уж богиня… Она и не рассчитывает, что я все это сделаю: паду, восхвалю, соглашусь. Она ведь тоже не лжет, она проверяет. В природе Афины есть множество угроз, но лжи там нет.

— Не только вырос, — удлинившись, ветвь хлопнула меня по плечу. — Набрался ума, обучился молчать, скрывать чувства. Я помню мальчишку, который разговаривал с олимпийской богиней, как с соседской девчонкой. Помню юношу, умолявшего о помощи. Сейчас передо мной мужчина. К этому тоже трудно привыкнуть. Мы, боги, рождаемся взрослыми, даже если выглядим как дети. Можно сказать, что мы лишены детства. Да, я не помогала тебе воевать. Ты всего добился сам. Знаешь, почему?