Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 129 – Генри Лайон Олди

Страшная догадка обожгла меня так, будто я рухнул из огня в полымя. Души ликийцев после смерти обретают крылья, взлетают к небесам. Что, если Пегас хочет увидеть, как это произойдет? Собрался проводить душу Сфенебеи в последний полет?!

Снизу, едва не зацепив нас, вырос столб колючих искр. До слуха донесся грохот очередного рухнувшего строения. Опасный фонтан вспух и опал. Пегас играючи уклонился от него, ушел влево — и выровнял полет. Аргос под нами превратился в стоглавую Химеру: десятки жарких костров вырывались из множества глоток, грозя всему живому. В исполинской гекатомбе^[27], поминальной жертве по убитому (убитому ли?) чудовищу, мне чудилось что-то невозможное, противоестественное.

Огонь? Гибель аргосцев?

Нет, дело не в этом.

Дважды мне довелось видеть пожары в Эфире. Да, меньшие, чем сейчас, и все равно это завораживало. Я помнил, как полыхали корабли в Лехейской гавани, как горел храм Гермия, как выбегали из него люди-факелы. Но я никогда не видел, чтобы пламя ревело с такой яростью, охватывая дом за домом, квартал за кварталом, гудело пчелиным роем, завывало стаей голодных волков, вздымаясь до небес, словно тщась поджечь и их.

Там же сплошной камень! Дома, городские стены, лавки, храмы, купальни, мостовые… Чему здесь гореть? Да еще так, словно все пожары Пелопоннеса слились в один?!

— Химера! — грянуло из огня.

И в ответ, в подтверждение, эхом:

— Химера!

— Вернулась!

— Всех сожжет!

— Все сгорим!

— Химера!

— Бегите!..

Во мне проснулся страх, мешаясь с отголоском недавнего бесстрашия, упоения битвой. Для разума эти чувства не смешивались в одной чаше, как могли бы соединиться вода с вином, но сердце — не чаша, там они сливались воедино лучше лучшего, страшней страшного. Я вертел головой, озирался: неужели чудовище ожило, срослось? Летит сюда?! Кроме нас, в небе никого не было. Дым стлался над Аргосом дырявым покрывалом: рвался, срастался, рвался вновь, будя память о Тифоновой дочери. В прорехах мелькали дома, люди, бегущие прочь… Для них, если глядеть снизу, в дымных прорехах мелькала тень.

Крылатая двухголовая тень в небе!

Я-Пегас. Химера.

«Опомнитесь!» — едва не закричал я. Не стал, промолчал. Пусть бегут: хоть в ужасе, хоть как, лишь бы бежали. Вон из крепкостенного пылающего Аргоса, на волю из раскаленной печи, огненной ловушки. Глядишь, и спасутся. Пегасу до испуганных воплей дела не было. Химера, не Химера, а Пегас уже подлетал к Лариссе.

Мы подлетали.

Ворота акрополя стояли нараспашку; двор был пуст. Валялись брошенные впопыхах корзины, треснувшие амфоры. Трещины, как раны кровью, сочились густым неразбавленным вином. Из дверей дворца с гулом рвалось пламя. Лизало мрамор ступеней, оставляя пятна жирной копоти. Не найдя поживы, вздыхало от разочарования, пряталось обратно. Возвращалось: а вдруг? Тлели, дымились, готовые вот-вот вспыхнуть, кипарисы вдоль центральной аллеи — верные воины не покинули свой пост до конца. Чадили, медля разгореться как следует, хозяйственные постройки.

Пегас взял ниже, пронесся над двором, едва не сшибая верхушки кипарисов. Нырнул в чадное облако: вонь горелого зерна, мяса, дерева, ткани, не пойми чего. Я отчаянно закашлялся, перхая горлом. Глаза слезились, в них будто песку сыпанули. Когда облако осталось за спиной, я наконец вдохнул полной грудью — и увидел, понял, куда стремился Пегас.