Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 125 – Генри Лайон Олди

Если я убил ее, Пирен, если клятва исполнена — почему мне не стало легче? Я победил Химеру, я не позволил Хрисаору подменить меня в этой битве. Отчего же я полон сомнений? Где радость? Упоение? Восторг?! Это все потому что я не герой? Не великан?

«Как по мне, ты настоящий великан, — голос Пирена изменился. Журчание воды стало шорохом песка, скрежетом валуна, ползущего вверх по склону горы, до самой вершины. Теперь со мной говорил Сизиф. — Просто еще не вырос достаточно, чтобы узнать об этом. У тебя все впереди. Расти великаном, парень, будь великаном. Настоящим! А доказывать всему миру, что ты великан, не надо. Это лишнее, пустое. Сколько бы врагов ты ни убил, это убьет тебя еще вернее».

Дедушка!

«Сын Главка, сына Сизифа. Внук Сизифа, сына Эола. Брат Пирена, Делиада, Алкимена. Дитя Эвримеды, дочери Ниса. Никакой бог этого не отменит. Так бывает, парень. Боги приходят и уходят, а мы остаемся. Ты не первый, кто угодил в эту ловушку, но ты и не последний».

Я подставил лицо ветру, чтобы он смахнул мне слезы.

И увидел огонь.

Отец говорил, лошади видят лучше собак и кошек, но хуже, чем человек. Зрение Пегаса не уступало орлиному. Я бы, пожалуй, и не заметил огня с такого расстояния, но глазами Пегаса я все различал так, словно пламя горело в шаге от меня: протяни руку — обожжет. Химера? Возродилась?! Огонь был синий и зеленый, он колыхался морской водой, взметывал на гребнях пену белесого дыма, будто прилив у берегов Эрифии. Наверное, красный цвет был недоступен крылатому коню.

Горел Аргос.

Афина не верила своим глазам.

Еще раньше, чем глазам, она не поверила самой себе. Афина Воительница, та, пред кем на поле боя отступал кровожадный Арей, не смотрит на происходящее самым свободным образом, выбрав удобное для себя расстояние, а наипозорнейше подглядывает из укрытия, словно зеленая юни́ца за уединившимися любовниками.

— Алале!

Покинув новое святилище при первых же воплях Гермия, Афина кинулась было на звук боевого клича, но вовремя остановилась. Гермий бросал вызов Химере, стоя над своим собственным храмом, объединяя храм и бога в единое целое, а значит, явись Афина на чужую территорию без приглашения, вторгнись туда, куда тебя не звали и звали не тебя — это будет все равно что попытка изнасилования, беззаконного вторжения в чужую плоть и суть.

В таком случае Гермий способен не отличить Химеру от Афины.

Остаться в Эфире? И пропустить зрелище, какое, возможно, случается раз в жизни? Взлететь над городом, к облакам? Отсюда хорошо виден братний храм. Нет, нельзя, слишком близко, слишком явно. Химера сгоряча может решить, что вызов бросила Афина. Что вызов — дело двоих: один кричит, другая в засаде. Ради этой ловушки, выходит, копьеносная дочь Зевса и повисла над городом. Эфира вот-вот станет котлом, в котором закипят самые жаркие, могучие, самые первобытные чувства смертных: поддержка своих против чужих.

Для бога, собравшегося в битву, они ценней нектара и амброзии.

— Алале!

Решение пришло быстро: столь же разумное, сколь и оскорбительное.

Лес был как лес. Как любой другой, растущий на окрестных холмах: буки и вязы, заросли мирта, кусты можжевельника. Пни, сухой бурелом. Буйство травы на пологих склонах. Яма громадных размеров. Три сломанных ясеня по краям. Дальше к западу — матерый дуб.